– Боюсь, что нет, – ответил граф. – Это американская игра? Что-то вроде крикета?
– Я не видал, как играют в крикет, – сказал Фаунтлерой, – но мистер Хоббс несколько раз водил меня смотреть бейсбол. Это замечательная игра. Она так захватывает! Хотите, я принесу доску сюда и вам покажу? Может, вас она развлечет, и вы позабудете про свою ногу. Она сегодня очень сильно болит?
– Сильнее, чем мне хотелось бы, – ответил граф.
– Тогда вы, наверное, не сможете про нее забыть, – задумался малыш. – Может, вам даже неприятно будет слушать про игру. Как вы думаете, вам будет интересно или неприятно?
– Все же принеси, – решил граф.
Вне всяких сомнений, общество ребенка, который предлагал научить его играм, было крайне необычным для него развлечением, но сама его новизна забавляла графа. Когда Седрик вернулся с коробкой в руках и с выражением самого горячего интереса на лице, старик не сумел удержаться от мимолетной улыбки.
– Можно я пододвину вон тот столик к вашему креслу? – спросил Седрик.
– Позвони, пусть придет Томас, он все сделает.
– О, я и сам могу, – уверил его Фаунтлерой. – Он не очень тяжелый.
– Хорошо. – Глядя на приготовления, которые малыш делал с таким увлеченным видом, граф тайком улыбался все шире.
Подтащив столик к креслу, Седрик вынул доску из коробки и разложил на нем.
– Это очень интересная игра, стоит только начать, – сказал Фаунтлерой. – Если хотите, черные фишки будут ваши, а белые – мои. Это все игроки, когда они сделают целый круг по полю – это называется «хоум-ран», за это дают одно очко… Вот это ауты… Тут первая база, тут вторая, тут третья, а вот эта база называется «дом».
С величайшим энтузиазмом он принялся излагать правила, показал, как должны стоять подающие, бьющие и ловцы в настоящей игре, и в красках описал поимку особенно стремительной прямой подачи в тот знаменательный день, когда мистер Хоббс взял его с собою на матч. Приятно было смотреть, с какой живостью и грацией он копирует позы и жесты разных спортсменов, как бесхитростно радуется игре.
Когда же с объяснениями и демонстрациями покончили и начали матч, граф обнаружил, что ему по-прежнему интересно. Его маленький компаньон был полностью поглощен действием и вкладывал в него всю свою юную душу; то, как весело он смеялся, сделав хороший бросок, как горячо радовался хоум-рану, с равным удовольствием празднуя и собственное везение, и удачу соперника, скрасило бы игру любому.
Если бы неделю назад кто-то попытался убедить графа Доринкорта в том, что этим утром он позабудет свою подагру и свою ворчливость, увлекшись детской игрой с черными и белыми фишками на ярко раскрашенной доске в обществе кудрявого маленького мальчика, его реакция, без всякого сомнения, была бы весьма едкой; и все-таки он самым настоящим образом заигрался, как вдруг открылась дверь и Томас доложил о прибытии посетителя.
Этот посетитель – пожилой джентльмен в черном, оказавшийся ни много ни мало священником местного прихода, – настолько изумился представшей его взгляду картине, что едва не отпрянул назад, рискуя сшибить Томаса с ног.
Говоря откровенно, преподобный мистер Мордонт ни одну из своих служебных обязанностей не находил столь мучительно тягостной, как ту, что вынуждала его явиться в замок к своему благородному покровителю. Дело было в том, что сей благородный покровитель прилагал все свои аристократические силы, чтобы сделать подобные посещения как можно более неприятными. Он на дух не переносил церквей и благотворительных дел и приходил в неистовую ярость, когда кто-то из его арендаторов имел наглость оказаться бедным, больным и беспомощным. Когда его особенно терзала подагра, он без всяких колебаний заявлял, что не станет терпеть, чтобы ему докучали россказнями об их горестях и несчастьях; когда же подагра отступала и граф бывал в более человечном настроении, он порой давал священнику денег, но только высмеяв его самым язвительным образом и обвинив весь приход в тупости и лени. Впрочем, вне зависимости от настроения, речи его всегда источали презрение и сарказм, и мистер Мордонт каждый раз сожалел, что запустить в графа чем-нибудь увесистым слишком невежливо и не по-христиански. За все годы руководства доринкортским приходом он не мог припомнить ни единого раза, когда бы его сиятельство по собственной воле совершил добрый поступок или при каких бы то ни было обстоятельствах продемонстрировал, что способен думать о ком-либо, кроме себя.
