– Ах, Седди! – сказала она ему накануне вечером, обнимая на прощание, когда он собирался уходить. – Милый мой Седди, если б только я была очень умна и могла дать тебе множество мудрых советов! Но я могу лишь сказать: будь хорошим, милый мой, будь храбрым, будь всегда добрым и честным, и ты никогда в жизни не причинишь людям зла, зато многим поможешь, и наш огромный мир станет добрее оттого, что у меня родился малыш. И это лучше всего, Седди. Самое лучшее – это когда мир становится немножко добрее оттого, что в нем жил человек, пусть даже совсем чуточку добрее, радость моя.
Вернувшись в замок, Фаунтлерой повторил ее слова деду.
– И когда она это сказала, я подумал про вас, – закончил он, – и сказал ей, что мир стал добрее оттого, что вы в нем жили, и что я постараюсь быть как вы.
– И что же она на это ответила? – спросил его сиятельство с ноткой беспокойства.
– Она сказала, что это правда и что мы должны всегда искать в людях хорошее и брать с него пример.
Возможно, старик вспоминал об этом, выглядывая из-за складок красного занавеса. Много раз он обращал взгляд поверх голов прихожан туда, где сидела в одиночестве миссис Эррол, и смотрел на белое личико возлюбленной своего непрощенного покойного сына, на глаза, так похожие на глаза мальчика, что сидел подле него; но какие мысли бродили у него в голове – были они горьки и суровы или же чуть смягчились, – этого сказать невозможно.
Когда они вышли на улицу, оказалось, что многие из прихожан задержались в церковном дворе, желая посмотреть, как будут отбывать господа. На подходе к воротам один мужчина с шапкой в руке сделал шаг вперед, но потом его словно что-то остановило. Это был фермер средних лет с огрубевшим от забот и трудов лицом.
– А! Хиггинс, – сказал граф.
Фаунтлерой спешно обернулся, чтобы посмотреть на него.
– Ой! – воскликнул он. – Это мистер Хиггинс?
– Да, – сухо ответил граф, – полагаю, он явился посмотреть на своего нового арендодателя.
– Да, милорд, – сказал фермер. Его загорелые щеки залились пунцовой краской. – Мистер Ньюик сказал, что молодой господин соблаговолил за меня заступиться, и я подумал, что надо бы выразить свою признательность, ежели мне будет дозволено.
Быть может, он слегка удивился тому, что это невинное благодеяние совершил еще совсем малыш, который смотрит на него теперь снизу вверх точно так же, как, пожалуй, смотрели его собственные, менее везучие дети, и совсем не осознает собственной огромной власти.
– Я уж так благодарен вашей милости! – начал он. – Уж так благодарен! Я…
– О, да ведь я только написал письмо, – сказал Фаунтлерой. – Это все мой дедушка сделал. Но вы же знаете, он всегда всем делает добро. Миссис Хиггинс поправилась?
У Хиггинса сделался несколько изумленный вид. Выставив его высокородного хозяина благодетелем и образцом положительных душевных качеств, мальчик застал бедного фермера врасплох.
– Я… да, ваша милость, – пробормотал он, заикаясь, – супруге моей лучше, потому как она перестала тревожиться. Это ж беспокойство ее в постель свело.
– Как хорошо! – сказал Фаунтлерой. – Моему дедушке стало очень жалко ваших детей из-за скарлатины, и мне тоже. У него самого были дети, понимаете, – три мальчика, а я сын самого младшего.
Хиггинс окончательно пришел в смятение. Он почуял, что вернее и безопаснее всего не глядеть на графа, поскольку все в округе знали: его отцовская любовь к сыновьям была столь велика, что он видел их раза два в год, а когда они хворали, без промедления уезжал в Лондон, дабы его не донимали врачи и сиделки. Поэтому требовалось немало усилий, чтобы, чувствуя на себе буравящий взгляд из-под мохнатых бровей, слушать про сочувствие графа к больным скарлатиной.
– Видишь ли, Хиггинс, – добавил тот с едва заметной мрачной улыбкой, – вы все ошибались на мой счет. А вот лорд Фаунтлерой меня понимает. Если вам нужны будут надежные сведения о моем характере, обращайтесь к нему. Садись в экипаж, Фаунтлерой.
Мальчик послушался; карета покатила прочь по узкой улочке между зелеными изгородями. И даже когда она свернула на большую дорогу, мрачная улыбка не исчезла с лица графа.
