Экипаж катился по величественной аллее меж прекрасных деревьев с пышными ветвями, где пятна зеленой тени сменялись полосами золотого солнечного света. Фаунтлерой снова видел чудесные полянки, где росли высокие папоротники и качались на легком ветру головки колокольчиков; он глядел, как олени, отдыхающие в густой граве, поворачивают головы с большими удивленными глазами, заслышав шум кареты, и улепетывают с дороги серые кролики. Он слушал шорох крыльев перепелок, птичьи трели и щебет, и все это казалось ему еще более прекрасным, чем раньше. Окружавшая его красота переполняла сердце мальчика радостью и удовольствием. Но старый граф видел и слышал совсем иное, хотя и глядел из окна того же самого экипажа. Он видел долгую жизнь, в которой не было ни щедрых деяний, ни добрых помыслов; видел, как молодой, сильный, богатый и влиятельный человек год за годом тратил свои молодость и силу, свои богатство и власть лишь на то, чтобы угождать себе, убивать время, пока дни и месяцы пролетали мимо; он видел, как этот человек, растратив многие годы, дожил до старости и оказался при всем своем огромном богатстве совсем один, без единого настоящего друга; он видел людей, которые недолюбливали его и боялись, и людей, готовых льстить и прислуживаться, но ни одного, кому вправду было бы дело до того, жив он или умер, если только от этого не зависело их собственное благосостояние. Он глядел на обширные земли, которыми владел, и думал о том, чего не знал Фаунтлерой, – как далеко они простираются, какое богатство приносят, как много людей называет их домом. И еще о том – этого Фаунтлерой тоже не знал, – что среди всех этих людей, бедных или состоятельных, пожалуй, ни один – как бы он ни завидовал богатству графа, могуществу его родового имени, его влиянию, как бы ни хотел сам обладать всем этим – даже на мгновение не задумается о том, чтобы назвать их благородного владельца «добрым человеком» или примером для подражания, как сделал этот простодушный маленький мальчик.
Размышлять об этом было не особенно приятно – даже такому циничному, повидавшему жизнь старику, который семьдесят лет прожил довольным собой и ни разу не снизошел до того, чтобы волноваться, какого мнения о нем другие, если это не мешало его комфорту или развлечениям. Более того, он ни разу не соизволил даже подумать об этом, да и сейчас задумался лишь потому, что этот ребенок восторгался им куда больше, чем следовало бы. Искреннее желание Седрика пойти по его сиятельным стопам подняло в душе графа неожиданный вопрос: достоин ли он в самом деле того, чтобы служить примером.
Дед Седрика очень сильно хмурился, глядя на пробегающие за окном виды, и мальчик решил, что у графа, должно быть, разболелась нога. Придя к этому заключению, учтивый малыш постарался более не тревожить его и остаток пути провел в молчании, с удовольствием любуясь на деревья, папоротники и оленей. Но вот наконец экипаж, миновав ворота и несколько времени прокатившись по зеленой проселочной дороге, остановился. Они добрались до Корт-Лодж, и Фаунтлерой выскочил из кареты на землю едва ли не раньше, чем рослый лакей успел открыть ему дверцу.
Граф, вздрогнув, очнулся от задумчивости.
– Что такое? – удивился он. – Мы приехали?
– Да, – сказал Фаунтлерой. – Позвольте, я вам подам вашу палку. Можете опереться на меня, когда будете вылезать.
– Я не стану выходить, – резковато ответил его сиятельство.
– Но… вы разве не повидаете Душеньку? – с изумленным лицом спросил Фаунтлерой.
– «Душенька» меня извинит, – сухо ответил граф. – Пойди к ней и скажи, что даже новый пони не сумел удержать тебя в замке.
– Она расстроится, – сказал Фаунтлерой. – Ей, наверное, очень хотелось с вами познакомиться.
– Боюсь, не выйдет, – был ответ. – Экипаж вернется и заберет тебя. Томас, вели Джеффрису трогаться.
Томас закрыл дверцу экипажа. Бросив на старика последний озадаченный взгляд, Фаунтлерой побежал к дому. Граф имел возможность – как в прошлом мистер Хэвишем – полюбоваться на то, как красивые крепкие ножки мальчика с поразительной скоростью мелькают над землей. Очевидно, их владелец не намеревался терять ни единой секунды. Карета медленно покатила прочь, но его сиятельство не сразу откинулся на подушки – он все еще смотрел в окно. В просвет между деревьями ему видна была широко распахнутая дверь дома. Крохотный силуэт Седрика взлетел вверх по ступеням, другой силуэт – тоже миниатюрный, изящный и гибкий, одетый в черное – поспешил ему навстречу. Словно в полете слились они в единое целое – Фаунтлерой кинулся в объятия матери и повис у нее на шее, покрывая поцелуями ее очаровательное юное лицо.
