Воскресным утром в церкви было людно. На самом деле мистер Мордонт едва ли мог припомнить, когда еще на службу собиралось столько народу. На этой неделе сюда явились люди, которые очень редко удостаивали вниманием его проповеди. Кое-кто приехал даже из Хэйзелтона, относившегося к соседнему приходу. Здесь собрались и обожженные солнцем крепкие фермеры со своими кругленькими румяными женами, разодетыми в самые нарядные капоры и шали, и с детишками, которых у каждой семьи набиралось с полдюжины, и супруга местного врача с четырьмя дочерьми. На свое обычное место прошли миссис и мистер Кимси, которые заведовали аптекарской лавкой, готовили пилюли и смешивали порошки для всех, кто жил в радиусе десяти миль. Пришли и миссис Диббл, и мисс Смифф, деревенская портниха, и ее подруга мисс Перкинс, шляпница, ученик доктора и аптекарский ассистент. В общем, почти от каждой местной семьи явился хотя бы один представитель.
Всю неделю о маленьком лорде Фаунтлерое ходило в народе множество диковинных историй. Миссис Диббл пользовалась таким спросом у клиентов, приходивших купить на пенни швейных игл или отрез тесьмы и послушать новости, что колокольчик над дверью лавки едва не зазвонил себя до смерти от всех приходящих и уходящих. Миссис Диббл знала в мельчайших деталях, как отделаны комнаты его юной милости, какие ему купили дорогие игрушки, знала, что на конюшне его ожидают хорошенький караковый пони, к которому приставили миниатюрного личного конюха, и тележка с отделанной серебром упряжью. А еще она охотно рассказывала, что говорили слуги, которым удалось взглянуть на мальчика в вечер приезда; и как все до единой служанки согласились, что жестоко разлучать маленького бедняжечку с матерью; и что у всех слуг ком стоял в горле, когда он один пошел в библиотеку к своему деду, потому как «не угадаешь, как с ним там обойдутся, – нрав-то у его сиятельства такой, что даже у них, стариков, поджилки трясутся, а тут такой малютка».
– Только уж поверьте мне, миссис Дженнифер, мэм, – рассказывала миссис Диббл, – этот ребенок страха не знает – сам мистер Томас так говорит. Он и улыбался, и беседовал с его сиятельством так, будто они с самой первой минутки друзья. И граф так удивился, говорит мистер Томас, что ничего не мог поделать, только слушал да таращился на него из-под своих бровей. И мистер Томас считает, миссис Бэйтс, мэм, что при всем своем дурном нраве граф тайком обрадовался, даже загордился, потому как, по мнению мистера Томаса, мальчонка – писаный красавчик, да и воспитан прекрасно, пускай и старомодно.
А потом случилась история с Хиггинсом. Преподобный мистер Мордонт поделился ею за собственным обеденным столом, слуги пересказали в кухне, а оттуда уже она распространилась по графству со скоростью лесного пожара. В базарный день Хиггинса завалили вопросами со всех сторон; донимали и Ньюика, и тот в ответ даже показал двум-трем людям записку, подписанную «Фаунтлерой».
Так что фермерским женам было о чем вдоволь поговорить за чаем и за покупками, и они обсудили эту тему в мельчайших деталях, выжав из нее все, что могли. А в воскресенье либо явились в церковь пешком, либо приехали в двуколках с мужьями, которым и самим, пожалуй, не терпелось обсудить новоиспеченного маленького лорда, который однажды станет владельцем здешних земель.
Граф вовсе не имел привычки посещать церковь, но в это первое воскресенье решил поехать – ему вдруг из прихоти захотелось показаться в огромной фамильной нише с Фаунтлероем по правую руку.
Тем утром в церковном дворе слонялось немало зевак. Другие бродили по дороге, ведущей к церкви. Группки людей собрались и у ворот, и на ступенях, и все судачили о том, явится сегодня на службу милорд или нет. В разгар оживленной болтовни одна добрая женщина вдруг воскликнула:
– Да ведь это наверняка его мать, бедняжка! А какая красавица!
Все, кто ее услышал, тут же обернулись посмотреть на стройную женщину в черном, идущую по тропе. Вуаль ее была поднята, и они увидели, что юная вдова белолица и хороша собой, а под траурной шляпкой вьются мягкие, будто у ребенка, светлые волосы.
