Проходили дни, принося графу Доринкорту новые и новые поводы для этой мрачной улыбки. На самом деле, все ближе знакомясь со своим внуком, он теперь улыбался так часто, что она порою даже почти теряла свою мрачность. Невозможно отрицать, что до появления лорда Фаунтлероя старик успел порядком устать от своего одиночества, подагры и семидесяти лет за плечами. После столь долгого времени, проведенного в развлечениях и удовольствиях, даже окружавшая его роскошь не скрашивала графу сидение в пустой комнате с ногой на подагрическом табурете и без иной возможности отвлечься, кроме как отдаться приступу гнева и накричать на испуганного лакея, который на дух его не переносит. Старый граф был слишком умен, чтобы не понимать, что слуги его ненавидят и что посетители приходят к нему не из любви, пусть некоторых и забавляет его резкий и саркастичный нрав, никому не дающий спуску. Пока позволяли силы и здоровье, он кочевал с места на место, притворяясь, что веселится, хотя на самом деле ему ничто не доставляло удовольствия; а когда здоровье начало подводить, почувствовал, что все ему постыло, и заперся в Доринкорте со своей подагрой, газетами и книгами. Но невозможно было все время читать, и ему становилось все более и более «скучно», как он это называл. Бесконечные ночи и дни изводили его, и он становился все более резким и раздражительным. Но тут приехал Фаунтлерой; и, к счастью для мальчика, один его вид с самого начала утешил потаенную гордость деда. Будь Седрик не таким симпатичным ребенком, старик мог настолько его невзлюбить, что даже не дал бы себе шанса разглядеть более похвальные качества внука. Но он убедил себя в том, что красотой и бесстрашием Седрик обязан крови Доринкортов, своему благородному происхождению. А когда граф послушал речи внука и увидел, как хорошо тот воспитан, пусть и по-детски наивно не осознает своего нового положения, мальчик понравился ему еще больше и даже стал казаться забавным. Ради развлечения он наделил малыша властью спасти беднягу Хиггинса. Сам Хиггинс милорда совершенно не интересовал, но ему хотелось, чтобы о его внуке начали говорить в деревне, чтобы он уже в детстве начал завоевывать верность арендаторов. Ему было приятно показаться с Седриком в церкви и понаблюдать за волнением и интересом, которые это вызовет. Он знал, что люди начнут судачить о красоте мальчика, о том, какой он изящный, сильный и стройный, как прямо держится, как очаровательны его лицо и светлые кудри, знал, что они подумают (и даже сам слышал, как одна женщина сказала другой: «Мальчик – истинный лорд от макушки до пят»). Владелец замка Доринкорт был самовлюбленным стариком, он гордился своим именем и титулом, и ему не терпелось показать миру, что род Доринкортов наконец обрел наследника, достойного всех тех привилегий, которые ему уготованы.
Тем утром, когда Фаунтлерой впервые увидел подаренного ему пони, граф так увлекся его реакцией, что почти вовсе позабыл о своей подагре. Конюх привел своего хорошенького подопечного, который выгибал блестящую караковую шею и грациозно потряхивал головой в лучах солнца, и теперь граф сидел у открытого окна библиотеки, наблюдая, как Фаунтлерой усваивает первый урок верховой езды. Ему хотелось знать, не оставит ли мальчика его обычная храбрость. Пони был не особенно маленький, а граф часто видел, как дети робеют, впервые садясь в седло.
Но Фаунтлерой, напротив, просто лучился от радости. Он никогда еще не ездил на пони, поэтому его восторгу не было предела. Уилкинс, конюх, взяв животное за уздечку, провел его туда и обратно перед окном библиотеки.
– Паренек не из робких, – рассказывал после Уилкинс на конюшне, ухмыляясь во весь рот. – Вскочил на конька, я и глазом моргнуть не успел. Сам старик бы прямей не сидел в седле, коли удалось бы его туда подсадить. И он говорит мне, значит: «Уилкинс, – говорит, – я прямо сижу? А то в цирке очень прямо сидят». А я ему: «Прямей стрелы, вашмилсь!» А он от радости смеется и говорит: «Вот и хорошо, – только вы мне скажите, если я буду плохо сидеть, Уилкинс!»
Но прямо сидеть в седле, пока его пони ведут под уздцы, мальчику было не вполне достаточно. Через несколько минут Фаунтлерой спросил деда, глядевшего из окна:
– Можно мне самому поехать? И можно побыстрее? Мальчик с Пятой авеню и рысью умел, и галопом!
– А ты сумеешь? – спросил граф.
– Мне хочется попробовать, – ответил Фаунтлерой.
Его сиятельство жестом приказал Уилкинсу повиноваться; тот привел своего собственного коня, сел на него и взял пони Фаунтлероя за поводья.
– Что ж, – сказал граф, – теперь пусть едет сам.
Следующие несколько минут принесли маленькому ездоку немало острых ощущений. Он обнаружил, что ехать рысью куда менее удобно, чем шагом, и чем быстрее рысит пони, тем сложней держаться в седле.
– Уж о-очень тря-сет… – сказал он Уилкинсу как бы невзначай. – А ва-а-ас тря-сет?
– Нет, милорд, – ответил Уилкинс. – Со временем привыкнете. Вы, главное, поднимайтесь в стременах.
– Я все вре-мя под-ни-ма-юсь, – заверил его Фаунтлерой.
