Граф снова рассмеялся и не стал возражать. Они теперь с каждым днем становились ближе, и с каждым днем все укреплялась вера Фаунтлероя в великодушие и добродетельность его сиятельства. Он совершенно не сомневался в том, что его дед – самый приятный и щедрый из всех пожилых джентльменов. Уж во всяком случае его собственные желания исполнялись едва ли не раньше, чем он успевал их озвучить; и на него постоянно лился такой поток даров и развлечений, что порою голова шла кругом от этого изобилия. Казалось, ему дарят все, чего бы он ни пожелал, и разрешают все, чего бы ни захотел. Обращаться подобным образом со всеми маленькими мальчиками на свете было бы не особенно мудро, но юный лорд выдерживал это испытание с удивительной стойкостью. И все же, несмотря на врожденную порядочность, такое обращение могло бы слегка испортить его, если бы не часы, которые он проводил с матерью в Корт-Лодж. Его «лучшая подруга» оберегала его ласково и неусыпно. Они часто вели долгие разговоры, и каждый раз он возвращался в замок не только с поцелуями на щеках, но и с новым простодушным, целомудренным напутствием, которое бережно сохранял в своем сердце.
Лишь одна загадка все так же не давала малышу покоя. Он размышлял о ней куда чаще, чем могли бы догадаться окружающие, – даже его мать не знала, как много он над нею бьется, а граф долгое время и не подозревал, что он вообще об этом думает. Но мальчик сразу заметил, что его мать и дед никак не могут встретиться. Они еще даже не представились друг другу. Когда экипаж из замка останавливался у Корт-Лодж, граф не выходил, а в тех редких случаях, когда его сиятельство появлялся в церкви, он всегда оставлял Фаунтлероя одного разговаривать с матерью на ступенях или отсылал вместе с нею домой. И все же каждый день из замковых оранжерей прибывали в Корт-Лодж свежие цветы и фрукты. Но один особенно добродетельный поступок графа поднял его в глазах Седрика просто-напросто до образца совершенства. Случилось это вскоре после того первого воскресенья, когда миссис Эррол вернулась из церкви пешком и без сопровождения. Как-то раз, примерно неделю спустя, собираясь навестить мать, Седрик вместо большой кареты с гарцующей парой обнаружил у порога очаровательную легкую коляску, запряженную гнедым коньком необыкновенной красоты.
–Это твой подарок матери,– отрывисто пояснил граф.– Нечего бродить по дорогам пешком. Ей нужен экипаж. Ухаживать за ним будет кучер. Это подарок от
Фаунтлерой сумел выразить вслух лишь малую толику своего восторга и отправился в путь, не находя себе места от радости. Его мать собирала розы в саду. Он вихрем вылетел из коляски и бросился к ней.
– Душенька! – закричал он. – Представляешь? Это тебе! Он сказал, это подарок от меня. У тебя теперь будет своя коляска, чтоб ты могла ездить, куда захочешь!
Он лучился таким счастьем, что у миссис Эррол не нашлось слов. Она не сумела заставить себя испортить ему настроение, отказавшись от подарка, пусть даритель и решил считать себя ее врагом. Пришлось сесть в экипаж прямо с розами в руках и позволить катать себя по округе, пока Фаунтлерой рассказывал ей истории о доброте и великодушии своего дедушки. Истории эти были столь невинны, что иногда она, не удержавшись, тихонько смеялась, а потом притягивала сына поближе и целовала, радуясь, что он видит только хорошее в старике, у которого так мало друзей.
На следующий же день Фаунтлерой написал мистеру Хоббсу. Письмо вышло довольно длинным, и, закончив первый черновик, он принес его деду на проверку.
– Потому что, – объяснил он, – мне не везде понятно, как писать. И если вы мне покажете ошибки, то я все перепишу заново.
Вот что было в письме:
