Маленький лжец полностью

Нико шёл по тому, что осталось от лазарета, протискиваясь через толпу дрожащих людей, боящихся выйти на улицу. Здесь не было ни лекарств. Ни таблеток. Ни сывороток. Перед отъездом нацисты вынесли из лазарета всё до последней таблетки аспирина. Повсюду – на дряхлых койках и на грязном полу – стонали тощие до костей пациенты.

– Кто-нибудь здесь говорит по-гречески? – повторил Нико.

В углу он услышал кряхтенье. Вытянул шею и увидел тянущего руку пожилого мужчину. Нико поспешил к нему. И, лишь оказавшись в нескольких сантиметрах, разглядел знакомые брыли, нос и рот.

– Деда? – прошептал Нико.

– Кто это? Кто там?

У Нико пересохло горло. Неужели это действительно был его энергичный, весёлый дед с грудью колесом? Его тело уменьшилось в несколько раз. Шею можно было обхватить одной ладонью Нико. Волосы обриты под седую щетину, ресницы тоже тронула седина.

– Поможете мне? – прохрипел старик. – Я ослеп. Но у меня есть внук…

– Да, это…

– Его зовут Себастьян. Он всё, что у меня осталось.

Нико нервно сглотнул. Всё, что у меня осталось? Что это значит? В кармане пальто у Нико лежали новые документы, подделанные им для отца, матери, дедушки с бабушкой, сестёр, брата, дяди и тёти. Он сделал их, чтобы они всей семьёй смогли сбежать из этого места и вернуться домой. Вся ложь, произносимая Нико, служила одной только цели: вернуться в Салоники. В семейный дом. К солнечным субботним утрам, когда они ходили в синагогу, и вечерним прогулкам под звёздами по набережной до Белой башни. Всё, что у меня осталось? Почему он спросил лишь о Себастьяне?

– Сэр, – сказал Нико поставленным взрослым тоном, – где остальные ваши родственники?

Лазарь шумно втянул носом воздух. И отвернулся.

– Мертвы.

Нико прокручивал это слово у себя в голове, не до конца осознавая его значения.

– Мертвы? – прошептал он.

– Их всех убили. Эти ироды. Они всех их убили.

Старик начал плакать без слёз, его лицо скорчилось от боли, словно он хотел сказать что-то ещё, но за молчанием ничего не последовало. Женщина в углу завыла, когда до неё дотронулась медсестра. В другом конце помещения советские солдаты укладывали кричащих пациентов на носилки.

Хотела бы я вам сказать, что в тот момент Нико сбросил маску и рассказал всё любимому дедушке. Что после стольких страданий они наконец воссоединились. Но ничего не закрепляет ложь больше, чем вина. Поэтому тогда, в лазарете, уверившись в том, что отправил любимых людей на смерть – они всех их убили, – Нико Криспис утратил меня навсегда, как космонавт, у которого оборвался страховочный трос.

– Вам надо ехать в больницу, сэр, – сказал Нико, вставая.

– Не знаю, получится ли.

– Получится. Поверьте, и получится.

Старик попытался сморгнуть гной.

– Как вас зовут? – прошептал он.

Нико прокашлялся.

– Меня зовут Филип Горка. Я врач из Красного Креста. Оставайтесь здесь. Я приведу помощь.

Он отвернулся, вытер с глаз слёзы и пошёл прочь.

Так закончилась война для Нико.

Правда абсолютна. Мы часто слышим это выражение.

Какая ерунда.

Если бы я действительно была абсолютной, то не было бы разногласий относительно добра и зла, того, кто чего заслуживает или что же такое счастье.

Но есть такие истины, которые проживает каждый, и одна из них – утрата. Пустота в сердце, когда стоишь рядом с могилой. Ком в горле, когда смотришь на свой разрушенный дом. Утрата. Да уж. Утрата абсолютна. Каждый человек в своей жизни сталкивается с ней.

К 1946 году Салоники стали символом бесконечных утрат. Городом призраков. В нём осталось менее двух тысяч евреев. «Везунчиков», которые, как загнанные звери, прятались в близлежащих горах, и тех, кому повезло чуть меньше – те возвращались домой из лагерей, мёртвые, но почему-то живые, в поисках чего-то, но не знающие, чего именно, потерявшие всех, кого любили, и всё, что у них было.

Одним холодным февральским утром Себастьян Криспис, теперь уже совсем высокий, но тощий, стоял перед домом № 3 на улице Клейсурас и стучал в дверь. Он был в пальто, выданном Красным Крестом, брюках и рубашке от службы гуманитарной помощи, и ботинках, которые ему подарил сочувствующий польский торговец обувью. Плечо всё ещё болело из-за пулевого ранения, полученного год назад.

На пороге появился небритый мужчина средних лет в домашней майке. Себастьян выпрямился.

– Добрый день, – сказал он на сефардском. – Меня зовут Себастьян Криспис, я сын Льва и Танны Криспис. Это мой дом.

– Ti? – ответил незнакомец.

– Это мой дом, – повторил Себастьян, в этот раз на греческом.