Маленький лжец полностью

– Что ты такое говоришь? – спросил мужчина. – Он мой. Я купил его.

– У кого?

– У немца.

– Дом никогда не принадлежал этому немцу. Он его отнял.

– Ну, как бы он ни заполучил этот дом, он продал его мне. Я отдал деньги. Так что теперь дом мой.

Он склонил голову, изучая одежду Себастьяна.

– Сколько тебе лет? Выглядишь как подросток. Возвращайся к своей семье.

Себастьян почувствовал, как сжимаются его челюсти. Вернуться к семье? Он мучился от головной боли почти целый год, с тех пор как очнулся в краковской больнице с пулей чуть ниже плеча. Врачи не могли её вытащить, потому что пуля застряла слишком близко к аорте. Над раной образовалась киста – постоянное напоминание об ужасах, которые вытворял Удо Граф.

Вернуться к семье? Себастьян неделями лежал на больничной койке, а затем несколько месяцев провёл в лагере для переселенцев, где выжившие передавали друг другу газеты в надежде отыскать своих пропавших родственников. Он постоянно пытался разузнать что-нибудь о дедушке, но, когда прибывший из Аушвица грек сообщил, что Лазарь умер в лазарете, Себастьяну отказали в просьбе отправиться на поиски его тела. Даже здесь с евреями обращались как с заключёнными. Иногда их заставляли жить в одном помещении с пленными нацистами.

Вернуться к семье? Шли месяцы, неравнодушные евреи пытались наладить культурную часть жизни беженцев, приглашая школьных учителей и устраивая спортивные мероприятия. Себастьяна спросили, не хочет ли он принять участие в мюзикле. Мюзикле? Его окружали истощённые жертвы Волка, которых так тяготило пережитое, что каждый день становился для них испытанием. Некоторые из них, пережившие самые страшные голодные времена под гнётом нацистов, умирали от того, что сразу начинали есть слишком много. Этому было дано название «синдром возобновлённого питания» – отдельная форма уничтожения евреев.

Вернуться к семье? Набравшись сил, Себастьян ездил из одного лагеря в другой, вглядываясь в измождённые лица в поисках двух единственных людей, оставшихся в его жизни: Фанни и Нико. Он просил показать списки, но имён было слишком много, а информации – мало. После нескольких месяцев безуспешных поисков Себастьян сдался и обратился за помощью, чтобы вернуться в Грецию. В конце концов его отправили туда поездом через Польшу, Чехословакию, Венгрию и Югославию. Он видел за окном разрушенные города, разбомблённые здания, крестьян, ходящих по разорённым полям, детей, играющих в церквях, от которых остались одни развалины.

Вернуться к семье? Когда Себастьян прибыл в Афины, его отправили в гимнастический зал и дали печенье, сигареты и узо. У него сняли отпечатки пальцев. В конце концов, грузовик отвёз его в Салоники. Когда он добрался туда, уже была ночь и ему некуда было идти. Себастьян задремал, дрожа от холода, на скамейке возле порта, его разбудил шум рыбацких лодок, на которых привозили утренний улов. Он потирал глаза и размышлял о том, была ли жизнь в его родном городе такой каждое утро, пока его отца и деда, как животных, гоняли по двору Аушвица. Как могут рыбаки продолжать как ни в чём не бывало заплывать в порт? Как люди по всему миру могут спокойно есть, когда столько заключённых умерли от голода? Как может всё выглядеть так устрашающе обыденно, когда для Себастьяна не осталось ничего обыденного?

Вернуться к семье?

– Все в моей семье мертвы, – сказал Себастьян.

Мужчина осмотрел его с ног до головы.

– Ты еврей.

– Да.

Мужчина потёр подбородок.

– Они увезли твоих? На тех поездах?

Себастьян кивнул.

– Я слышал всякое. Говорят, там происходили ужасные вещи. Это правда?

– Пожалуйста… – сказал Себастьян. – Ещё раз говорю. Это мой родной дом.

Мужчина отвёл взгляд, как будто задумался. Затем повернулся обратно.

– Послушай. Что бы ни произошло с твоей семьёй, это всё ужасно. Может, правительство сможет помочь тебе. Но теперь это мой дом. – Он почесал грудь через майку. – Тебе лучше уйти.

У Себастьяна выступили слёзы.

– Куда? – проскрипел он.

Мужчина пожал плечами. Себастьян вытер глаза. А потом бросился к мужчине и схватил его за горло.

Она не отрывала глаз от здания, в котором прежде располагалась аптека её отца. Теперь это был обувной магазин. Еврейская пекарня стала прачечной. Еврейская пошивочная мастерская – адвокатской конторой. Хотя очертания местности были знакомы Фанни, всё изменилось, и все, кто ходил мимо по улице, тоже казались ей другими. Фанни не видела ни еврейских мужчин с седеющими бородами, ни еврейских женщин в платках. И не слышала, чтобы кто-нибудь говорил на сефардском.