Она бросилась в его объятия, не в силах поверить, что перед ней стоит человек из прошлого – живой. Фанни жалась к его сильным узким плечам и чувствовала, как его коротко стриженные волосы касаются её висков.
– Я повсюду искал тебя, – прошептал Себастьян.
Эти слова и то, какие чувства они вызвали в Фанни, – что кто-то по-прежнему считает, что её жизнь стоит поисков, – пробудили в ней чувство, которое дремало с того самого поцелуя с Нико. Они с Себастьяном сидели в тени Белой башни и разговаривали, задавали друг другу вопросы, качали головами, задавали новые вопросы, плакали. Себастьян выпалил то, что надеялся сказать целых три года. «Прости, что подтолкнул тебя к окну поезда». Фанни ответила, что всё понимает и что, учитывая всё, что происходило в лагерях, это, наверное, было даже к лучшему. Они избегали кошмарных подробностей, никто не хотел об этом вспоминать. В какие-то моменты просто молчали и держались за руки. Когда полуденное солнце окрасило залив в сапфирово-синий цвет, Себастьян предложил пройтись.
Они шли через весь город, потрясённые тем, как всё изменилось. Отправились на север вдоль береговой линии, смотрели на особняки на проспекте Эксохон, которые когда-то принадлежали богатым еврейским семьям, но были украдены немцами и переоборудованы греками. Они шли на запад, пока не добрались до старого квартала барона Хирша, где их держали до депортации, и увидели, что весь район разрушен до основания.
К тому времени, когда на город опустились сумерки и фонари осветили перекрёстки, Фанни с Себастьяном пришли к выводу: Салоники больше им не принадлежали. Слово «дом» было уничтожено буква за буквой.
Город призраков не место для молодой пары. Поэтому, когда под лунным светом у залива Себастьян взял Фанни за руки и повторил: «Выходи за меня», Фанни кивнула и ответила: «Выйду».
Мужчина вошёл в исповедальню. Он обратился к человеку, чьё лицо было скрыто темнотой.
– Документы готовы?
– Да.
– Долго же пришлось ждать.
– Для таких дел нужно время.
– Они дали мне разрешение на выезд?
– Да.
Глубокий вдох.
– Ну наконец-то.
– У вас хватает денег?
– Потихоньку копил. Сейчас, думаю, уже достаточно.
– Слава Господу.
– Господь не отправлял мне денег, отец.
– Всё происходит волей Господа.
– Как скажете.
– Лишь через Бога можно заработать отпущение грехов.
– Воля ваша.
– Могу я спросить, куда вы теперь направитесь?
Удо Граф прислонился спиной к стене. Куда он направится? За прошедший год он побывал во многих местах. Сначала сбежал из Польши – лишь благодаря советским солдатам, которые оказались достаточно глупы, чтобы вместо тюрьмы отправить его в больницу. Один из санитаров связался со знакомыми Удо в Кракове, после чего среди ночи пришли двое мужчин и вызволили немца. Он получил серьёзное ранение в ногу от выстрела того солдата, поэтому до машины его несли на руках, что жутко задевало его гордость.
Ехали до утра. По приезде в Австрию Удо стал прятаться у одной состоятельной семьи, по-прежнему придерживающейся нацистской идеологии. Спал в гостевом доме на заднем дворе и иногда приходил с ними ужинать, однако от любых обсуждений своих действий в Аушвице воздерживался, называя себя офицером среднего ранга и уверяя, что просто следовал приказам. По ночам он курил в своей комнате и слушал немецкую музыку на виктроле[6].
Как только Удо встал на ноги, его провели через горы в Италию, в один из монастырей, где ему дали приют. Подобные пути отхода немцы называли
«Это была несправедливая война».
«Его преступления преувеличены».
«Лучше раскаиваться на свободе, чем гнить в тюремной камере».
Удо прятался в задней комнате кафедрального собора в Мерано, Италии, неподалёку от альпийской коммуны Сарентино, и по утрам часто вглядывался в заснеженные горные вершины, размышляя о том, как развалился гениальный план Волка. Через несколько месяцев он переехал в Рим, где ему сделали паспорт на другое имя. После этого, вооружившись своей новой личностью, Удо пришёл в церковь рядом с портовым городом Генуей, где его ожидала приличная сумма денег и необходимые для выезда за границу документы. В глубине души ему казалось унизительным доверять своё спасение католикам, в то время как сам никак не относился к их вере и не уважал их помпезные ритуалы. Но зато у них было много вина. Этим Удо пользовался.
