Да с тем словом бросился к ногам Захария, обнял их крепко и твердым голосом сказал:
– Отец мой родной! Не помешай мне в этом деле!.. Благослови меня на новую жизнь!
– Что… что это ты, сын, задумал?.. – едва ли мог проговорить Захарий, да, не могши устоять, присел на лавку.
– Хочу долг свой отдать, – сказал Костя также бодро, – как вы меня пожалели, от видимой смерти освободили, так я теперь хочу их защитить. Иду за него охотою служить Богу и государю. Не препятствуй мне, тата; благослови меня.
– На то же ли я тебя призрел и вскормил, чтобы ты меня, при старости, на краю гроба, покинул без всякой помощи, как былинку в поле, на все горести и печали? – говорил Захарий и плакал.
Какой бы бесчувственный мог равнодушно смотреть на старика, от истинной горести плачущего кровавыми слезами?.. Из-за таких слез Захарий еще говорил:
– Взгляни на Бога! Побойся его и за то добро, которое я, может, думал сделать тебе, не отдавая нестерпимым горям! Ты меня живого кладешь в могилу! Ты мое сердце рвешь на части!.. Грех тебе!
– Нет мне, тата, никакого греха.
Так говорил во весь голос Костя. Старики же все так и обступили их, и слушают, что с них будет. Терешко же стоит словно деревянный, не понимая ничего, что делается тут. Жена его упала перед образами на колени и мальчиков своих поставила; и, не зная, чего ей желать, только смотрит на святые иконы и не может выговорить ни слова. Мальчики, тоже не зная, что делать, кладут себе поклоны!
Ангелы святые верно здесь летали и радовались, видя тут происходящее!
Костя же продолжает свое:
– Нет мне тут никакого греха. Ты избавил меня от смерти не для себя, а для мира Божьего, для всех людей. Как же я, видя, что могу избавить этих детей от сиротчества и от такой смерти, от какой меня избавили, как бы я только смотрел на это и не помог бы им? Я одинок: никто чрез меня не пострадает, а Терешко загрустился бы, оставив семью… Семья – дело великое!
– А про меня, про мое сиротство в старости, про мои немощи ничего не подумаешь? – сказал горький старик.
– Бог свидетель, что, оставляя вас, сердце мое точно решится тупым ножом и к тому еще раскаленным! Жаль мне вас! – сказал Костя и поспешил стереть слезу с глаз. Потом так же твердо продолжал:
– Не одни вы, тата, остаетесь. Добрые дела с нами, сиротами, и с другими призовут на вас милость Божию. К тому же сестра моя, Мелася, уже в таких летах, что вот-вот выйдет за хорошего человека. Вот вам и сын будет; они вас присмотрят и не доведут вас потерпеть никакой беды. А вот же и еще. Терешко, иди сюда. Я иду на труд, на нужду и – воля Божия! – может быть, и на смерть! За это дай мне на дорогу одно только спокойствие; больше мне ничего не надо. Прими моего отца, мою радость; прими его на свои руки. Уважай его, береги, не доведи его ни до какой нужды…
– Костя, мой милый, утеха моя! – стал его старик еще обнимать да просит:
– Одумайся, что это ты делаешь? На какое мучение идешь? После раскаешься, будешь и на меня жалеть…
– Отец! Я не ветер какой, я не мальчик. Я разумею, на какое великое, на святое дело иду. Иду за брата, за его деточек; иду за тебя, таточка! Бог, видя мое дело, тебя не оставит и наградит. Иду за весь мир христианский; готов кровь проливать. Убьют меня – заменю тем какого доброго человека; а мне, по такой смерти, Бог царство даст, как мученику!.. Нет, тата, не держи меня. Если послушаю тебя, останусь с тобою; каково ж тебе будет смотреть на этих сироточек? Пусть не пропадут они: мы их возьмем; но им отца, а матери их мужа не возвратим.
И что-то ему много такого разумного говорил, что уже Захарий не знал, что и отвечать ему. Всплакнул горько, поднял руки к Богу, помолился усердно и сказал:
– Бог милосердный, сохранивший тебя от явной смерти для этого часу и давший тебе такую добрую душу, тот с небес, видя твое желание, да благословит тебя рукою меня грешного.
Потом, обняв его крепко, заплакал сильно и сказал:
– Горько мне… и радостно!.. Служи, сын! Верю и надеюсь, что за такое дело Бог тебя не оставит!
– Бозя! Не оставь моего дядю, Костю! – услышали тут же крикнувшего меньшого мальчика и поднявшего ручонки свои к Богу. За ним и старшенький, и мать, и Терешко бросились класть земные поклоны и молить Бога, чтобы не оставил своею милостью защитника их. Старый Назар, все молившийся на коленях, не вставая, приполз к ногам Кости. Тот поднял его, и обнялись себе. Назар долго ему смотрел в глаза, все держа за руки, потом сказал:
– Человек ли ты? Нет, ты ангел, посланный Богом спасти нас.
И много-много благодарил его, что возвратил его на свет божий! Нельзя того ни рассказать, ни написать, что там было! Какая благодарность Косте! Какая молитва за него!.. А он же то: веселенький, довольный, будто какое счастье нашел; всех целует, всех просит, чтоб присматривали за отцом его; бросится к нему, станет его утешать, чтоб не тужил за ним, чтоб не жалел на него, да все такими разумными словами, что даже довел до того, что старик сказал:
