– Теперь я и сам вижу, что ты очень великое и доброе дело сделал! Я уже не тужу, а прошу Бога, чтоб тебя сохранил и дал бы мне еще повидать тебя!
– И увидите, и порадуетесь обо мне. Будем еще и в счастье жить, – говорил Костя и всем распоряжал, что было его: то дарил кому, то отцу оставлял на его нужды; все сбывал, а сам, как будто на радость какую, собирался – проворненький, веселенький, даже бегает.
Голова не приказал его ковать в железа, хотя он и рекрут был: тогда еще было такое обыкновение. Голова рассудил-таки, что такой не уйдет и что надо дать ему свободу и время, чтоб устроил все в хозяйстве. Вот Костя и был в доме; а туда, кроме Назаровой семьи, смотревшей на Костю, как на избавителя своего, сошлись все родные и знакомые. И чего ж не сложили ему? И денег немало, и холста, и платков, все то ему на дорогу: так Костя ничего же и не берет.
– Не нужно мне, – говорит, – ничего. Мне не так, как вам: мне все будет государево!
Вы же думаете, что Костя без всякой печали шел на службу? Куда! Уж разве очень запрячется от всех, чтобы никто-никто его не увидел и не заметил ничего, так тут только остановится, задумается: потом руки сцепит, вздохнет, поднимет глаза к Богу, как будто и слезинка в глазе покажется: он поскорее оботрет ее, перекрестится и, сделавши веселое лицо, бежит ко всем, как ничего не было и бросится к Терешковым детям, и станет ласкать их… Что у него за мысли были, что за скорбь? – неизвестно.
Управившись дома и распорядившись, что нужно, пошли к Меласе объявить и – проститься с нею. Что уже там было, и не приведи господи! Сначала она не поверила и приняла за шутку, потому что Костя, с шуткою пополам, сказал ей о своем намерении; но когда увидела Захария плачущего и других родных, пришедших тут, так и упала как неживая. Насилу привели ее в чувство, брызгали на нее водою. Она все и просила, и молила брата, и к ногам его, плачучи, припадала, чтоб раздумал и воротился. Чего-то она ни делала, чтоб его умолить!
– Когда, – говорит, – деньги нужно положить на выкуп тебя, то вот мои все, вот двести рублей, что барыня надарила… вот мои серьги, перстни, платочки… Всего лишусь, все отдам, чтобы тебя если можно выкупить.
– Нет, сестра, – говорит Костя, – у солдата непродажная душа. Нет той цены, чтобы за него заплатить. Да чего ты тужишь? Я говорил тебе, что мы – «Божии дети» – не будем оставлены. Ты же иди за Антона Васильевича; живите счастливо, а обо мне не убивайтесь. И не очувствуемся, как я свой срок выслужу, ворочусь и буду твоих детей учить и помогать им.
Расслушав, по какой причине Костя идет в солдаты, барин, подумавши, сказал:
– Великое дело твое, Костя! Бог и тебя сохранит, как ты захотел сохранить малюток от сиротства.
Барыня же так попрекала, зачем старого отца оставляет… и сё, и то, и прочее говорила.
Хотела не хотела Мелася, а вырвался от нее брат, облитый ее слезами. И что-то и господа плакали, провожая его. Костя прощался со всеми до единого, с кем был знаком; был весел и еще шутил кое-что; как же Мелася сказала:
– Иди к Марфуше. Она плачет за тобою, что и господи! Даже слегла и не может выйти к тебе. Зайди, попрощайся с нею…
– Пускай после, – сказал Костя сестре отрывисто и нахмурился крепко. Утром отслужили молебен, окропили Костю святой водою и поехали в город. И что-то за удивление было людям, что рекрут идет и не в железах, и без караульных, и без отдатчиков[236]. Они поехали вперед приготовить бумаги, а рекрута провожают одни родные, и он идет, словно в гости куда, идет проворно и весел себе.
Приехавши в город, тотчас пошли в привод. Судящие выкликали сказку Назара Скибы. Так и было подано прежде всех.
Вошел Костя бодро, весело, живо.
– Наемщик? – спросили судящие.
– Наемщик, ваше благородие! – сказал Костя.
Майор, уланский приемщик, тотчас встал к нему и спрашивает:
– За сколько нанялся и сколько денег получил? Да осматривая и повертывая его, сказал:
– Вот славный молодец! Костя ему и отвечает:
– Я денег не буду получать; а еще остаюсь ему должен. Это, что иду за его семью, так и десятой доли не отдаю того, что должен.
– Как так? – спросил майор, и все судящие приступили слушать, что это такое.
Тут Костя и рассказал все: как Захарий спас его с сестрою от видимой смерти, как воспитал и сестру пристроил и как, было, Захарьевым родным пришла беда: так он, за его благодеяния, и чтобы спасти малюток от сиротства, а семью от разорения, пожелал охотою идти на службу.
Все похвалили его и, не очень рассматривая, приняли его, забрили лоб, привели к присяге и мундир рекрутский надели на него.
Говорят, что подметил кто-то, что когда выбривали Косте лоб, то будто у него скатились две слезы. Конечно, бритва была не так остра и сделала ему боль? Может!.. Но он, став солдатом, сделался еще веселее. Майор полюбил его и спрашивал:
– Хочешь ли остаться при мне? Я сделаю тебя счастливым.
– Как прикажете, ваше высокоблагородие! – отвечал Костя, вытянувшись по-солдатски. – Только в денщики не желаю.
