Это та Оксана, что была для нее радостью, утехою, что мать величалась и утешалась ею!.. Это Оксана, что смеялась с Горшковозовны, бежавшей с солдатами; слышала, как мать удивлялась, что Явдохина мать не умерла от стыда и печали, а сама, в то же время, туда же
Так горько плача и приговаривая, лежала на земле Оксана близ своего Дмитрика, что спал закутанный в шубу. Плакала, плакала, глядя на него, и думает:
«На что родился он на свете?.. На стыд, на лихо, на горе. Нигде не скроется от насмешек, из байстрюка не выйдет. Мать моя не захочет видеть его, проклянет вместе со мною, я должна буду прятаться с ним от людей!.. Прибери его, Господи! пока не дошла я еще к матери!.. Когда б зверь, или что… А я?.. разве я человек?..» – закричала Оксана необыкновенным голосом, вскочила с земли, выпрямилась и начала быстро озираться по всему полю. В глазах засверкали искры, дыбом стали волосы, протянутые руки окостенели…
– Я лютее всякого зверя!.. я убила свою мать родную… по капле выпила кровь ее!.. так пожалею ли своего дитяти?.. Оно не дитя мое, оно враг мой!.. как покажусь я с ним к матери, в село свое? Оно мне стыд, срам, вечное посмешище!.. Не нужно мне его… пропадай, выродок нечестивого рода, врага, губителя моего!.. О-о-о-о!.. Как бы попался мне камень, тут бы и аминь ему! только по головке крепче… и не пискнуло бы!.. Нет, не так. Вот тут в канаве, вырою ему ямку, положу его любенько… да разом и засыплю землею… и могилку выведу; оно и не почувствует ничего, славно заснет… Ищи, капитан, своего сына!..
И говоря это, обеими руками, на взрушенной в канаве земле, принялась рыть ямку, а сама хохочет дико своей выдумке.
«Покрою навек свой стыд, никто и знать не будет». Так думает она… От сильного горя сердешная Оксана была точно вне ума.
Вырыла ямку, обделала, очистила ее – и готово. Начинало рассветать. Вставши на ноги, глянула на могилку, крепко вздрогнула всем телом… но скрепила сердце… быстро бросилась за дитятею, приговаривая:
– Ступай, Дмитрик! Полно тебе, капитанскому сыну, спать на голой земле. Вот тебе вечная квартира готова!
Подбежала к дитяти, протянула руки, чтоб взять его… а оно, малюточка! – проснувшись, смеется так мило себе, протянуло к ней ручки, и крикнуло: «Мамо… мамо!» – да так жалобно, словно просит, чтобы мать не губила его… Крепко вздрогнула Оксана, потом, скрепясь, кинулась на дитя, схватила его… а дитя, не понимая ничего, охватило ручонками шею матери, целует ее… и лепечет: «Мамо!.. Бозя!..» Оксана обеспамятела и не очувствовалась, как упала на землю!..
Утренняя роса и прохладный ветерок освежили ее, она очувствовалась… глядит, и не знает где она. Дитя ползает около нее и, что могло еще выговаривать, все лепечет: «Мамо… Бозя!» Тут вспомнила Оксана на что решилась!.. вспомнила – и мороз пробежал по ней… увидела могилу, что приготовила было для своего дитяти, быстро вскочила, схватила дитя на руки и, как стрела, пустилась бежать от того места, а отбежавши кинулась на колена, положила дитя и со всем жаром начала молиться Богу, класть земные поклоны и тут же налагала на себя обещание, что уже никогда и ни за что не сделает ребенку никакого зла, будет сохранять его, донесет до дому и, если мать не благословит его и откинет от себя, все будут им гнушаться, упрекая, будут звать его байстрюком, и какое бы ни было ей поругание, посмеяние, она все перенесет, не покинет сына, вскормит его и до разума доведет. «Когда я не умела быть дочкою, – так говорила она сама с собою, – так буду матерью; гонялась за панством и роскошью, буду терпеливо переносить стыд и всякое надругательство». На все решалась она, и все готова была вытерпеть, лишь бы Бог простил ей этот тяжкий, смертельный грех, что она хотела сделать над сыном. Только лишь кончила молитву, тут ясное, чисто восходящее солнце осветило ее… И Оксана стала покойнее в душе: утерла слезы, подкрепила себя пищею; закутав дитя, прижала его к сердцу, где всегда лежала, завернутая в платок, ее девичья коса – и, с твердою мыслью, пустилась в путь, разговаривая с дитятею: «Бозя!.. мамо!» А тут она начала учить его еще новому слову! «Баба… баба!» И Дмитрик лепетал за нею и, ловя ее слезы, падавшие на него, смеялся – и потом уснул.
