Мама полностью

Я нашёл грузовик, и ночью мы повезли маму в деревню к другой нашей сестре – в Чэтуку, где мы когда-то жили. Мама однажды сказала, что хочет быть там похороненной. Сестра и её дети больше всего слушали маму, и она надеялась, что они станут смотреть за её могилой.

Мама мирно лежала в грузовичке, пока мы катили, пронизывая горы и темноту. Я вместе с несколькими друзьями сидел с ней рядом. Всю дорогу я держал её за руку, словно вёл за собой сквозь безбрежную темень, словно боялся, что она не найдёт пути до дома, что упадёт на дороге. Мои друзья взрывали хлопушки и пускали по ветру поминальные деньги[35], провожая маму туда, откуда не возвращаются. А я разговаривал с ней.

«Не бойся, мама, я отвезу тебя к сестре», – шептал я.

Я сжимал мамину ладонь и плакал. В голос, потом беззвучно, потом уже без слёз. Не знаю, стали бы плакать эти поля, которым она служила, эти куры, которых она растила, как детей, эти деревья, которых она касалась. Мне казалось, что непременно стали бы. Пока я, её сын, с лампадой раскаяния в руках, освещал ей путь, они расставались с ней навсегда, навеки лишались её любви.

Мамина рука была тёплой и мягкой, совсем не похожей на мёртвую. И её тело тоже. На следующий день, когда сестра переодевала её, они оставались такими же податливыми и горячими. Мама казалась нам спящей.

Сегодня я жалею и о том, что, по хунаньскому обычаю, мы похоронили маму слишком быстро. Кто знает, не очнулась ли бы она в гробу от наших рыданий. Потом я узнал, что бывает мнимая смерть, и мне стало казаться, что мама тогда ещё не умерла и я похоронил её заживо. Если бы врачи и медсёстры продолжили реанимацию, если бы маме сделали искусственное дыхание, если б я звал её и держал её, быть может, к ней вернулись бы дыхание и жизнь. Может быть, даже дома у сестры было ещё не поздно. Но мы ничего не сделали. Никто из нас не сделал. Мы во все глаза смотрели на её тёплое, мягкое тело, мы положили её в гроб без всякой задней мысли!

Так мамина жизнь оказалась в плену у этого покрытого чёрным лаком гроба. Когда мы положили её туда, я тут же почувствовал, как необъятное небо над моей головой всё собралось в кувшинчик весенней воды у её бока, как надёжность земли под ногами свернулась в рулон погребального шёлка. И вся моя любовь к маме, вся моя ненависть, вся обида, стали горькими слезами, что втекли в маленький, чёрный, одинокий гроб.

Я лишился человека, который любил меня больше всего в целом мире.

Лишился того, кто неотступно думал обо мне.

Того, кто принимал меня.

Кто больше всего боялся меня.

Какие бы обиды ни ждали меня впереди, у меня больше никогда не будет возможности выплеснуть их на маму, ругаться и биться с ней. Больше никто не будет относиться ко мне с таким снисхождением, с такой покорностью терпеть моё своеволие, как мама. Мы с сёстрами остались настоящими сиротами. Беспомощными и беззащитными детьми.

Мы пригласили колдуна-тима[36] и провели похороны по всей форме. Его фамилия была Пэн, он приехал из деревни Сяньжэнь в Баоцзине. С ним была компания в восемь человек, перебравшаяся через соседние горы. На голове у тима красовалась яркая картонная корона, а одет он был в куртку с красными цветами сафлора и восьмислойную шёлковую юбку. Всё это было частью облачения священнослужителя. Он размахивал обрядовым мечом и ножом, звенел бронзовым колокольчиком. В руках его мелькала пятицветная ивовая дубинка. Это выглядело очень торжественно и таинственно.

Сперва тима соорудил очень большой погребальный покой, в котором поместились бы все гости и мы, дети. Потом он сделал очень красивый домик для маминой души[37], в котором она могла бы укрыться от непогоды. Всю жизнь мама причёсывалась ветром и умывалась дождём. Теперь же этот крохотный домик охранял её будущее возвращение.

Я часто видел тима на праздниках. Они были воплощением святости и набожности. Они приносили жертвы предкам и поклонялись богам. Плясали поминальные танцы и гадали. Выражали благодарность духам. Я не мог представить, что однажды они прочтут молитву по маме. Бессчётные слёзы превратились в холод на сердце.

Тима развесил у входа в погребальный покой очень много лубков. Краски были ослепительно яркие. Их было видно за несколько сот метров. Каждая картинка символизировала родительские любовь и заботу. Это была наша молельня на одиннадцать дней.

Все эти одиннадцать дней я чувствовал сердцем боль утраты – но и тепло дружбы, родственной любви и симпатии моих земляков.