– Если я помру там у них, – взмолилась мама, – она будет каждый год ходить ко мне на могилку. Здесь у тебя мне нельзя помирать. Вдруг тебя потом переведут куда – так я останусь без пригляда.
Я разозлился ещё сильнее:
– Опять ты за своё! В больнице тебя вылечат! Там условия куда лучше. Как вылечишься, так и поедешь к сестре!
Врач тоже уговаривал маму, но мама упорствовала. Она была на последнем издыхании, но продолжала сопротивляться и плакать. Уже у самой машины она обратила на меня глаза, полные слёз:
– Сынок, я не поеду. Это как на убой. Ты пожалеешь, сынок! Но я остался глух к её мольбам. Я велел ребятам из скорой помощи силком везти её в Городской народный госпиталь.
В госпитале её целиком обследовали, и медсестра собиралась ставить маме укол. Увидев шприц, мама зарыдала от страха. Она опять завела ту же песню про поездку к сестре и то, что я ещё пожалею.
Не знаю, отчего она так упрямилась.
– Мам, – гневно сказал я, – это чтоб выздороветь. Надо сделать укол. Никто не хочет тебе навредить!
Медсестра посмотрела на меня: мол, колем не колем?
– Что тут решать?! Вы что, не знаете, что делать? Ставьте уже! – накинулся я на неё.
Сестра вколола лекарство, и в этот миг мама посмотрела на меня ещё в большей панике и завыла:
– Не надо, сынок! Не надо!
Но я с прежней злостью прикрикнул на неё и велел медсестре продолжать своё дело. Мама попыталась ухватиться за меня, но ей не хватило сил. Она плакала, смотрела на меня с отчаянием и падала, падала, падала…
Она упала в обморок от страха.
Я совсем позабыл, что в поликлинике никто не ставил ей уколы. Когда ей делали укол в руку, всё вытекало обратно. Если делали укол в ногу, на ноге вздувался огромный волдырь. Всё её тело было измучено иглами шприцов. У мамы была уже настоящая фобия.
Несколько врачей и медсестер бросились к маме, чтобы сделать ей массаж сердца. Не прошло и минуты, как я попросил их не продолжать. Мама уже была кожа да кости, вся грудная клетка обхватом с одну ладонь. Я очень боялся, что они сломают ей ребро, и поэтому не разрешил давить. Я со слезами кричал докторам и медсёстрам:
– Сердце уже не бьётся, оставьте её в покое!
Тогда они прекратили реанимацию.
Я каждый день жалею об этом.
Я не должен был заставлять её приезжать в больницу.
Я не должен был мешать реанимации и лишать маму возможности вернуться к жизни.
Я своими руками убил маму.
После того как я узнал, что у одного из моих друзей мать спасли через десять часов после обморока, я почувствовал себя ещё более жестоким злодеем.
Когда мама умерла, глаза её так и не закрылись. Потом в больницу приехала моя тёща и сказала:
– Сестра, закрой глаза и уходи с миром. Не пугай сына.
Тогда мамины веки опустились. Навечно. Даже в смерти она боялась напугать своего сына. Она жила ради меня. И умерла ради меня.
Мама всю жизнь освещала нам путь своими глазами и закрыла их с неохотой. Ведь путь был всё ещё долог. Ей хотелось ещё немного побыть с нами. Она так и не насмотрелась на нас. Она наверняка беспокоилась о своих детях. Мама не спала всю предыдущую ночь – кто знает, сколько слов ей нужно было сказать мне, но я не дал ей сказать. Когда мама оперлась на меня, оказывается, она знала, что больше никогда не прикоснётся ко мне. Когда она умирала, то хотела ухватиться за меня, как за последнюю соломинку, но я равнодушно стоял на другой стороне от койки, наблюдая, как мать падает и летит прямо в смерть. Прости меня, негодного сына, мама! Когда я написал это, было ровно 15 часов 11 июня 2011 года. Небо в Пекине внезапно разорвал ветер, ударил гром, пошёл дождь, и начался град! Ветер был обёрнут в ливень и град, и дождь смешивался с моими слезами. Небо, жестоко отобравшее мамину жизнь, сокрушалось и плакало вместе со мной! О этот лёд посреди лета! О горечь утраты!
Первым, кому я посчитал нужным рассказать, что случилось, была моя старшая сестра из Чанша. Она всё-таки была самой старшей из нас всех. Небо падало на землю, и мне нужна была сестра, чтобы принять решение.
Я побежал в телефонную будку перед больницей и, рыдая, поделился с сестрой трагической новостью. Сестра на том конце провода заплакала. Потом она стала утешать меня. «Не плачь, Сюэмин, мы с мужем приедем».
От этих слов мне стало ещё ужаснее. Я сжал трубку и плакал, и не мог остановиться. Я правда чувствовал себя словно во время светопреставления. Мне было чудовищно одиноко. Хотя со мной рядом всё время были тесть с тёщей, я ощущал себя совершенно растерянным, беспомощным и лишённым всякой поддержки. Мимо меня в больнице ходили какие-то люди, а я осязал одну пустоту, пронизывающий до костей холод и одиночество. «Сестра, – сказал я, – Будь я проклят! Я так виноват! Не хочу больше жить! Не могу больше жить!»
Потом я опять разрыдался.
Сестра на том конце тоже не могла говорить от слёз. Тогда трубку взял её муж и стал объяснять, как всё устроить. Он был военным, генералом, и его самообладание и решительность были плоть от плоти истинной воинской выправки. Мне стало спокойнее. Сердце понемногу начало биться ровнее.