Мама полностью

Туцзя верят, что у человека есть три души. Когда человек умирает, одна поднимается к духам предков, другая остаётся на могиле, а третья возвращается в мир в другом обличье. Во время обряда призывания души тима соорудил на рисовом поле восемнадцать кругов ада из бамбуковых палок и пней – они были как огромный лабиринт, как гигантский лагерь, разбитый в виде восьми триграмм[41]. Потом тима призвал нас, детей и внуков, сновать между построенными преградами, как челнок в ткацком станке, чтобы вывести маму наружу сквозь адские врата. Мы сняли черепицу на крыше, чтобы спасти мамину душу и дать ей возможность выбраться в новую жизнь.

В день погребения шёл мелкий, едва заметный дождь. Когда деревенские вышли с гробом на плечах на большую дорогу, он внезапно прекратился. Мутное небо прояснилось, и по нему разлился слепящий свет. Снопы света, как прожекторы на сцене, ударили по крышке гроба. Все были поражены. Я снова заплакал и не мог остановиться. Я думал: небеса мои, неужто вы боитесь, что мама закоченеет? В этой жизни ей хватило с лихвой и холода, и мороза, ей так нужен ваш благостный свет, чтоб воссиять и согреться, но, господи, отчего вы раньше не пролили человеческое тепло на её тело?

Но деревенские поняли всё по-другому: мама всю жизнь была человек хороший, добрый, она испугалась, что нас намочит дождём, и попросила там, на небе, чтоб вышло солнце.

Да, мама, сейчас ты уходишь в другой мир, но ты всё равно не забываешь подарить последнее тепло и свет своим детям, внукам и другим людям.

Мама, ты и была нашим солнцем.

Мы с братом упали на колени.

Но что толку было стоять на коленях?

Что толку было в моём раскаянии, каким бы глубоким оно ни было?

Самые серьёзные обряды и моления не могли искупить моё великое преступление, моё огромное зло, мою тяжкую вину.

Когда я вспоминал, как мама падала и смотрела на меня беспомощным взглядом, полным слёз, как она перед смертью с трудом протянула ко мне руку, моё сердце обливалось кровью. То был взгляд, которым она молила о жизни, мгновение, когда она почувствовала боль расставания, возможность последний раз сжать руку сына перед вечной разлукой. Как она хотела схватиться за меня, как за последнюю соломинку! Но я не спас её – я сам свёл её в могилу и закопал в землю. Мама, я дурной сын! Я так виноват! Мне и за много жизней не искупить своего невероятного греха!

Потом я много раз видел во сне маму. Иногда видел, как она выходит из дома, чтобы никогда не вернуться. Иногда видел, как она сидит в диких горах и плачет в полном одиночестве. Иногда, как она одна принимает лекарства. Конечно, видел и как она готовит и стирает. Я просыпался от сна весь в слезах. Там, где жила мама, мне часто мерещилось, что я слышу её плач.