Мама полностью

Вся деревня пришла помогать на похоронах, хотя их никто не звал. Они помогали строить погребальный покой, рубить дрова, забивать скотину, делать тофу, готовить на стол, нести гроб – ни о чём не нужно было беспокоиться. На западе Хунани, когда отмечали свадьбу, обязательно отправляли всем родным и друзьям приглашения, и все обращали большое внимание на то, пригласили их или не пригласили. Это было важно, потому что отражало степень доверия. Но на похороны никого никогда специально не звали. Люди, услышав новости, приходили сами, потому что знали, что сейчас как никогда нуждаются в их помощи и участии.

У меня был давнишний друг, Чэнь Мэйлинь, который работал начальником уезда Санчжи, когда я переехал в Чжанцзяцзе, а потом занял должность местного партсекретаря. С ним мы объехали почти все деревни и уголки Санчжи. Я знал, как много он работает. Однажды, когда мы были на похоронах в деревне Байши, на поле у реки, вдруг загрохотал гром. Он разрывал небо залпами, как взрывы, и от страха трепетали плоть и душа. Я не сказал Чэню о маме. Но когда он узнал о похоронах, то за одну ночь проехал больше двухсот километров из Шишаохэ, чтобы успеть помянуть её. Он не знал точного адреса – только то, что я повёз маму в Гучжан. В деревне не было покрытия, и звонить мне на мобильный было бесполезно. Тогда его осенила блестящая идея: они всю дорогу спрашивали по деревням, не знает ли кто меня, мою старшую сестру или её мужа. Слава богу, нас знала почти вся деревенская номенклатура и многие из простых деревенских. В четыре часа утра Чэнь наконец-то отыскал нашу деревню Байцзя. Поклонившись маме и воскурив благовония, он сразу же поехал обратно. На следующий день в Чжанцзяцзе должны были открываться заседания местных отделений ВСНП и НПКСК, и Чэнь Мэйлинь, как глава уезда, обязательно должен был в них участвовать.

Приехал мой единокровный брат с женой и другие люди из Аоси.

Народ из Шанбучи.

Конечно, и люди из Халечэ и Чэтуку.

Ливанский поэт Джебран Халиль Джебран когда-то сказал: «Можно забыть того, с кем смеялся, но никогда не забыть того, с кем вместе плакал».

На одиннадцатый день похорон устроили много молений и жертв. Чтобы маме спокойно жилось в раю, её дети и внуки целый день стояли на коленях перед её погребальным покоем. Повинуясь слову тима, мы призывали её душу, молились за избавление от мучений и справляли заупокойное чтение канонов.

Барабан и гонг тима гремели целый день.

Он читал нараспев не переставая – «Десять месяцев в утробе»[38] и «Двадцать четыре примера сыновьей почтительности»[39].

Наши сердца вторили ему.

Мы, как мокрые белки-летяги, жались к маминой душе и плакали навзрыд.

Владыка неба говорит нам, что жизнь – это грех, и после смерти не будет новой жизни.

Тима говорил, что жизнь – это колесо перерождений, и стоит отмыть с себя грехи прежнего существования, как можно родиться заново после смерти.

Так и есть. Каждый живёт в первородном грехе, и в жизни каждого случаются греховные проступки. Но мамина жизнь была лишена греха. Вся её жизнь была чистая добродетель. Всё её прегрешения были плоть от плоти тех мук, что вынесла она ради воспитания детей, от её желания всю жизнь делать людям добро, и сейчас, когда их смыло прочь, остались одни благодать и добродетель. Это я, её беспутный сын, что казался невинным, был самый настоящий грешник.

Мы в трауре, выпрямившись, стояли на коленях перед гробом и слушали, как тима плакал о маминых муках и пел о маминой доброте. Наша жизнь была слишком сладка, слишком хороша, и мы позабыли о маминых страданиях. Наш мир был слишком богат, слишком обилен, и понемногу другие вещи закрыли всё то хорошее, что мы видели от мамы. Тима в великом милосердии своём напоминал нам об этом.

Потом мы вместе с тима плясали и пели перед гробом – он вёл нас за собой в танец, чтобы мы разделили с мамой эту последнюю радость. Мы словно бегали, снова маленькие, вокруг маминых коленей, играли вместе в общую игру: мама была впереди, а мы кружили, чуть отставая. Наконец огромной s-образной змеёй мы сбились в весёлый галоп, часто выбиваясь из строя и путая направление – невозможно было не рассмеяться, не обрадоваться даже из глубины нашего страдания. На западе Хунани люди смотрели на смерть с принятием и жизнерадостностью. Но мне хотелось, чтобы мама действительно воспряла из гроба, чтоб она ожила и закружилась вместе с нами. Мы неслись как во сне, словно играли в «коршун ловит цыплят»[40]. Мы были цыплятами, что прятались за маминой спиной.