В итоге мы выбрали день и вместе отправились в деревню. Ещё с нами поехал Лян Минцзинь, тогдашний глава гучжанского собрания народных представителей, замсекретаря парткома уезда Лун Инцзинь, глава агитпропа Юй Сяохун и друзья из госкомитета по развитию и реформам, финансового управления, комитета помощи нуждающимся и ВАРЛИ – Сян Упин, Чжан Сяньи, Сян Гунфу и Сун Цзулинь.
Прошло тридцать лет, как я не был в Шанбучи и Сябучи. В масштабах вечности это, конечно, ничто, но для человека, успевшего вдоволь настрадаться и намучиться, это была целая жизнь. Все эти тридцать лет, как бы ни болела у меня душа от воспоминаний об этом месте, я всё-таки много-много раз видел себя целующим землю моей родной деревни. Как ни удивительно, но в моих снах о ней не было боли – одна только радость. Детство, прокатившееся по каждой пяди суглинка. Юность, обегавшая все горы. Крики радости, летящие эхом по ущельям. Всё это воскресало в моих снах.
Горы всё так же нагло и беззастенчиво держали в кольце Шанбучи и Сябучи. Высоченные, они отгораживали деревню от всего мира. Раньше я думал, что за них не проникает один мой взгляд, но теперь я узнал, что там, за ними, оставался весь свет, всё время мира. Каменная стена высотой в две тысячи метров, растянувшаяся несколько десятков
Всё, что вырастало в таких высоких холодных горах, было по умолчанию экологически чистым – увы, ничего не продавалось, всё оставалось гнить на месте. Девушки выходили замуж в другие деревни и не хотели возвращаться в родные края. Парни не находили себе пару и оставались бобылями. Глава деревни сказал нам: «Какие бы хорошие парни у нас ни были, все томятся здесь, никому не нужны. В одной Шанбучи больше десятка ребят за тридцать – все неженатые. Говно-жизнь».
Школу, в которой я учился, действительно закрыли. Вместо неё теперь был административный корпус сельского комитета. Железный колокол по-прежнему висел на месте, вот только больше никто в него не звонил. Я увидел, как кто-то стоит под колоколом и бьёт по нему. Металлический звук плыл над деревней, звонкий и чистый. Эта музыка гор, звучавшая прежде громко и ясно, будила мои детские мечты. Но сегодня она казалась унылой, скорбной, странно молчащей.
Когда пронёсся слух, что Пэн Сюэмин, бывший мальчик для битья всей деревни, вместе с уездным и окружным начальством приехал в Шанбучи и Сябучи, чтоб строить дорогу, деревенские высыпали на нас поглазеть. На самом деле там были одни старики и дети. Все взрослые трудоспособного возраста подались на заработки. Нас окружили со всех сторон. Кто-то из людей стоял поодаль и смотрел на нас. Встречаясь глазами с мутными умоляющими взглядами стариков и прозрачными невинными взглядами детей, я чувствовал, как по сердцу пробегает рябь. Глядя на отвесные камни утёсов и на сирые спины людей, я вспомнил вдруг выражение «натолкнуться на глухую стену». Это и была глухая стена! Стена жизни. Любви. Судьбы. Надежды. Стена свершений. Со всех сторон.
Жизнь так долго была к ним несправедлива, настало время положить этому конец!
Небеса так долго были к ним несправедливы, и этому настало время положить конец!
Мы были к ним несправедливы – мы должны были с этим покончить!
Начальники выступили с речами. Пообещали, что как бы то ни было, а дорога за горы будет построена.
Пэн Учан, нынешний заместитель секретаря округа, а в прошлом секретарь Гучжана, специально приехал со мной побеседовать с местными. В бытность в Гучжане он вместе со своим коллегой – тогдашним главой уезда Го Цзяньцюнем, который стал потом заместителем партсекретаря округа – собирался строить дорогу до Шанбучи и Сябучи. Они даже дотянули её до нескольких соседних деревень. Но горы были слишком высокие, работы шли очень медленно. Каждые новые гучжанские власти старались сделать хоть что-то. В итоге дорогу не построили и к тому времени, когда пост главы уезда занял Ян Яньфан, а партсекретаря – Сян Динтянь. Оба они не раз приезжали в Шанбучи и Сябучи наблюдать за строительством дороги и решать вопросы. В итоге эта давшаяся невероятной кровью дорога наконец была построена.
Когда по ней открыли движение, я, вложив в нагрудный карман фото мамы, проехал по шоссе до деревни, которую мы с мамой любили и ненавидели всей душой и к которой неизменно возвращались в наших общих мечтах.
Сперва я ехал вместе с мамой на машине.
Потом брёл по дороге, сжимая её ладонь в своей ладони.
Потом, поддерживая её под локоть, поднимался на гору.
Посадив маму на спину, я переходил вброд реку.
Обнимая её, я раскрывал каждое окно, каждую створку деревянных дверей.
Припав к маме, я смотрел, как голубое небо пишет стихи строчками белых облаков, как летящие птицы свивают дымок из трубы в слова, как ястреб рисует по закатному зареву. Я глядел на детей, что гнали домой волов и с весёлым смехом гонялись друг за дружкой где-то в глубине персиковой рощи.