Слава богу, дядьке удалось найти деревянный дом, где они когда-то жили. Кособокий флигелёк ещё держался. В пристройке больше никто не жил, и там свалили доски и всякое барахло. В большом доме были жильцы, но сейчас и он стоял пустой – все уехали на заработки. Во всей деревне не было ни одного молодого человека. Время шло к концу года, и все работники наверняка спешили домой. Яо Бэньсань, которого мы встретили, просто успел вернуться раньше других.
Когда дядька увидел свой флигель, к нему понемногу начали возвращаться воспоминания. Он сказал, что дом принадлежал младшей сестре его сводного брата и её мужу. Эта сестра была от другого отца и от другой матери. Дядька несколько раз приезжал сюда со старшим братом, и они вместе прятались от гоминьдановцев. Сидели по нескольку месяцев. За это время старший брат успевал несколько раз съездить с ним в Гуйчжоу и Сычуань за солью. Соль потом продавали в уездном городе. Однажды они напоролись на разбойников, и всю соль отобрали. Старшего брата избили так, что на нём не было живого места. Мой дядька волок его на себе всю дорогу до дома.
После нескольких таких неудач с грабителями старший брат решил, что мясо слабого – пища сильного и без ружья под рукой не обойтись. Тогда он ушёл в горы и сам стал пошаливать. Но ему не свезло. В первый же раз они напали на обоз гоминьдановского главы уезда, их схватили и отправили на трудовое перевоспитание. Через год старшего брата выпустили, но он так и не пережил позора и повесился.
– Горькая у него была судьба, – сказал дядька. – Всю жизнь мотался по свету, ни кола ни двора, ни детей, никого. Но человек он был добрый, ничего на себя не тратил, все деньги отдавал матери.
Деревенские рассказали, что отец Яо Лаобэя умер по нелепой случайности. Было их пятеро братьев Яо, известных по всей округе. А известны они были потому, что четверо из них отправились на тот свет в бататном ямнике. Все они задохнулись от газа. И наш Яо, вытягивая братьев наружу, погиб там.
На западе Хунани под убранный с поля батат всегда вырывали перед домом или позади него большой ямник, потом его плотно запечатывали, чтобы клубни сохранились свежими. Никто и подумать не мог, что бататный ямник станет братской могилой. Моя бабка, выплакав все глаза, в конце концов решилась снова выйти замуж и уехала в Сячжайхэ. Там она родила тётку, маму и дядьку.
Я подарил всем нашим родственникам в Лаохоупине по две бутылки
Я исполнил обет за неё.
– Мама давным-давно собиралась приехать к вам, – сказал я, – но у неё не вышло. Я приехал вместо неё. Будьте здоровы!
В конце я не выдержал и зарыдал.
Я подумал, что если бы мама знала, что я приехал в деревню в поисках своих корней, в поисках маминых родственников, она бы наверняка расплакалась от радости. Она бы раздарила им всё своё имущество, будь то хоть золотые горы.
Конечно, я понимал, что Лаохоупин – это не моё и не мамино начало. Нужно было ехать в Сячжайхэ.
Там была её пуповина.
Там текла река её души.
Второй раз я поехал в Хуаюань уже 2 апреля 2012 года. По Хунани вовсю шагала весна со всем своим очарованием.
Она состояла из нежно-зелёных лиственных почек, из ярких горных цветов. Каждая заросшая лесом гора оделась свежими ростками. Они маячили на фоне голубых небес, и необозримое, необъятное море зелени, обжигающий кипяток её изумрудного блеска, коснувшаяся каждой вещи поэзия пели легко и звонко, как нежные язычки иволг, каждым побегом, каждым зачатком вздымаясь вверх. Холмы обсыпало белыми цветами грушевых деревьев. По хребтам потянулись розовые лепестки персиков. На склонах залегли жёлтые пятна рапса. А за ними распускались всё новые и новые безыменные цветы гор. Краски времени. Парча земли. Картины природы. Незамаранность белого, застенчивость розового, великолепие жёлтого, сдержанность лилового. И зелёный – поверх всего – самой нежной улыбкой Хунани, сверкающий, ослепительный, лоснящийся, вырывающийся наружу фейерверком из-под давно сошедших белил.