По дороге на Сячжайхэ весна всё сильнее вступала в свои права. Громоздившиеся слоями горные вершины обволакивало ярким цветением. Там, наверху, цветы ложились, как узоры на парче. Внизу, в долинах, всё заливало зелёным. Поля были покрыты прозрачной водой. На огородах желтели цветы рапса. Густые леса не в силах были сдержать волнующих криков кукушек, торопивших тепло, что сливались в один сплошной гомон. В полях уже показались пахари и сеятели. Свет и тени чертили по уступам Сячжайхэ ни с чем не сравнимые рисунки горной Хунани.
Волость, к которой принадлежала Сячжайхэ, называлась Вошао. Сама же деревня звалась по реке. Была она большая, в одиннадцать производственных звеньев. Там жили тысяча двести человек, по большей части носивших фамилию У. А вот речка была совсем крохотная, в длину не больше пятидесяти километров. Поток воды, как зелёная шёлковая нить, прорезал горы и долины, нанизывая деревню за деревней. Сячжайхэ была одним из этих мяоских урочищ.
До меня дошли слухи, что в третьем производственном звене деревни числится один бодрый старичок. Ему было уже девяносто пять лет, но он всё ещё выходил работать в поле. Мы с дядькой и его женой отправились сразу к нему.
Когда мы пришли, старик копал землю под кукурузу. Солнце стояло высоко в небе. Его тёплый свет озарял горы ярким блеском и природа радовалась каждому лучу. Старика звали У Дайсань. Он жил с детьми, внуками и правнуками и по-хорошему мог бы вообще не работать, но целыми днями крутился как мог. Деревенские говорили, что он и пашет, и сеет, и носит себе воду и даже рубит дрова, и всё спорится и поёт в его руках, словно он и не старик вовсе. Упрямая богатырская сила хунаньцев отлилась в его теле. Привычка к упорному труду ради блага детей тоже жила в нём – как свидетельство энергичного хунаньского характера.
Но увы – старик совсем ничего не знал о дядькиной семье. Осколки детских воспоминаний не говорили ему ничего. Разлом был слишком велик, слишком долог. В трещинах времени не было ни следа мамы и её младшего брата.
Мы простились с Сячжайхэ и поехали в Дэнлунпин – ещё одно место из закоулков дядиной памяти. Он рассказывал, как в детстве они ездили в Дэнлунпин на Новый год к бабушкиному младшему брату. Может быть, там ещё жили его двоюродные братья или сёстры. Быть может, они могли рассказать хоть что-то об истории бабушки и дедушки. Так мне удалось бы подобраться к истории мамы. Но в Дэнлунпине те пять-шесть стариков, кого нам удалось найти, никак не могли вспомнить о старшем У, что ушёл с гоминьдановцами, и о его жене Ян Второй. Во всей деревне не было ни одного У, у всех была фамилия Пэн. Старики живо обсуждали что-то на
На обратном безрадостном пути дядька вдруг увидел знакомую деревню. Он оживился и рассказал, что в детстве часто играл где-то в округе. То была деревня его дядьки по матери. Может быть, многое изменилось, может, вышла какая-то петрушка с административно-территориальным делением, но только деревня звалась теперь совсем другим именем – Воба. Там дядькин рассказ наконец-то совпал с рассказами деревенских. Мы узнали, что брат моей бабки был мастером бамбуковых изделий – он плёл заплечные короба и корзины. Его жена была истовой буддисткой и не ела скромного. В их семье было пятнадцать детей, но из всех осталась в живых одна только дочь. Когда она вышла замуж, дядя вместе с женой переехали к ней. Эта дочка, выходит, была двоюродной сестрой моей мамы и дяди, последним оставшимся в живых их кровным родственником. Дядька так растрогался, что не мог сдержать слёз. Он совершенно не помнил, что у него должна была быть двоюродная сестра.
Деревенские рассказали нам, что её звали Ян Сюхуа, а мужа её – Ши Лаосян, и жили они в Вошао. К ним тут же побежали с вестями. Старики бросили работу и вышли встречать нас к околице. Они и подумать не могли, что на них, как с неба, свалится вдруг после стольких лет нежданный родственник. Они встречали нас как божий дар.
В доме были только сами старики и их двухлетний внук. Дети уехали на заработки. В деревнях это встречается сплошь и рядом. Ян Сюхуа рассказала нам, что в детстве ей очень хотелось, чтоб у неё был брат или сестра, и она вечно спрашивала родителей, почему у всех есть, а у неё нет? Она была страшно растрогана тем, что мы нашлись. В детстве она знала только, что у неё было две тётки: старшая – в Саньцзяоянь, что в Хуаюане, а младшая – в Баоцзине, но она их никогда не видела. Младшая тётка и была моя бабка Ян Вторая. Ян Сюхуа ничего не знала о ней.
Да и неудивительно. В 1952 году, когда моя бабка умерла, мама с дядей перестали ездить на Новый год в семью материного брата. Сама Ян Сюхуа родилась только в 1958, поэтому она никогда не видала моего дядьку, и он её тоже не видел. Разумеется, она ничего не знала об истории моих бабушки и дедушки. Все нити, в которые мы так верили, оказались оборванными.