Когда У Цзяхай с братом повёл их вперёд, прокладывая дорогу нескольким сотням своих земляков, видела ли ты это, мама? Это был твой крепкий, неколебимый арьергард!
Они играли на твоих любимых мяоских барабанах.
Они пели твои любимые мяоские песни.
Они вели твою любимую мяоскую пляску.
Они говорили на твоём любимом языке.
Даже неизвестно откуда взявшаяся маленькая рыжая собачка почуяла тебя и, узнав в тебе родную, запрыгала от радости, указывая тебе путь, как верный оруженосец.
Когда мы должны были уже подойти к дому, У Цзяхай с братом приняли твой портрет из моих рук и повели тебя вперёд. Они были самыми близкими мамиными родственниками. Они торжественно жгли благовония, подносили водку и молились. Маму водрузили на алтарь, вместе с другими предками рода. Мама стала нашим общим небесным покровителем!
И тогда
Слыша этот напев, и дядька, и отец У Цзяхая вспомнили о тяготах своего прошлого. Отец У указал на залитое водой поле и пустошь перед домом и сказал:
– Вся эта земля была раньше помещичья. У моего тяти да у твоих бабки с дедом ничегошеньки не было – все батрачили на помещика. Твой дед был самый старший из братьев, тянул на себе всю семью: и твою мать, и дядьку, и сестёр с братьями, и стариков. Выстроил на поле мазанку, там они и родили троих детей: мать, тётку и дядьку. Потом твой дед и мой тятька с братьями сложили вместе те деньги, что были, – восемь связок монет, и выкупили вскладчину эту землю. А после гражданской войны вся земля ушла в общий котёл. Как начались реформы, её опять стали раздавать по дворам, и У Цзяхай выкупил поля обратно. Сама судьба так решила, что быть твоим корням в наших руках, чтоб не ушла родная земля в чужие руки.
– Мамка твоя смышлёная была, – добавил он, – пока взрослые в поле горбатились, она для помещичьих свиней траву косила, дрова носила, помещик за то давал ей кукурузную кашу. Да она сама не ела, всё в дом несла, всё брату и сестре разливала. А росту она была маленького-маленького, но такая бравая, такая крепкая! Ничего не боялась! Ежели кто смел нас, младших, обижать, она первая бросалась на него с кулаками. Жалко, что потом, как деда забрали, твоя бабка с детьми уехала неизвестно куда. Мамке твоей и десяти лет не было, а дядька совсем малой, с рук ещё не спускали. Годовалый. Мы все думали, что они вернутся, кто ж знал, что нет. Восемьдесят лет прошло, племянничек. Была бы твоя мамка жива, повидались бы – скажи, ну разве не радость?
Отец У Цзяхая заплакал. Дядька с женой тоже.
Потом У сказал:
– Это я виноват, не она. Тогда, когда У Мэнху вернулся от неё, я понял, что они закрепились в Шуйине, но не поехал их искать. А всё потому, что он сказал тогда, что вы живёте плохо, хуже некуда, а сам я тогда еле сводил концы с концами. Чем бы я помог вам? Ни на полграмма бы не помог. На сахара кусок и то денег не было. Стыдно мне было ехать. Бедняку завсегда позор выходит – и слова лишнего стесняешься сказать, и людям в глаза посмотреть. А коли и скажешь – кто тебя слушать станет?
Была и более важная причина, про которую старик не сказал мне, но У Цзяхай потом объяснил что к чему. В те годы его отец был председателем комбеда и крестьянского совета, он знатно поцапался из-за чего-то со своим родным братом и вконец испортил с ним отношения. Отец У боялся родственников как огня. Поэтому он и не поехал искать маму и прочих своих родственников по отцовской линии.
Да, в те годы, когда политика была жёсткой, а жизнь бедной и трудной, дружба, любовь и вообще любые нормальные отношения между людьми часто не выдерживали ни одного удара. Люди, желая сохранить остатки самоуважения, теряли их вчистую. Они пытались выжить, они мучительно искали выход из положения, но оказывались в тупике. С перекрёстка нищеты любовь и дружба порой выводили туда, где люди готовы были поделиться последней рубахой, а порой туда, где они просто умывали руки. Иногда это превращалось в битву не на жизнь, а на смерть.