Многие ли из нас знают по-настоящему историю собственных родителей? И многие ли хотят узнать её? Многие ли делают это с радостью, воспринимают это как дело своей жизни? Или же мы слепо повинуемся своим начальникам, но не обращаем внимания на самых родных нам людей? Мы слушаем пустую болтовню и фальшивые признания своих любовников, но не хотим выслушать ни слова правды от матерей и отцов. Многие ли думают о родителях и корнях, когда все вокруг заняты только собой, детьми и удовлетворением собственных амбиций? Слишком многие игнорируют стариков, забывают о корнях. Город наступает, и мы отдаляемся от вскормившей наших родных почвы, от домашнего очага всё дальше и дальше, мы теряем связь с людьми и землёй, мы отделяемся от истоков, от родины. Мне так хочется, чтобы каждый смог впитать мой давшийся кровью опыт, чтоб никто из нас не забывал о корнях, об основе своей жизни. Нам всех стоит отыскать их.
Наши корни здесь, рядом, у наших отцов и матерей.
Мы прорастаем из земли предков.
Мы капли воды, что обречены вернуться в объятья матери-реки. Только там, в её руках, не иссохнет наше русло.
Поднимаясь против течения по родной реке, я чувствовал, как брызги маминого прошлого капля за каплей опускаются влажным весом в поток моей жизни.
Почти полвека я не говорил со своими братьями и сёстрами о маме. Я никогда не обсуждал её с дядькой и другими деревенскими. Но теперь я стоял на берегу реки, рядом с ними, и смотрел издалека на неё. Я говорил о ней, я звал её.
Мама была там, на другом берегу, и никто не знал, слышит ли она наши рвущие нутро крики, видит ли она наши нескончаемые, как речная вода, слёзы?
Когда мама вместе с бабкой оказалась в Лянцзячжай, их семью приютил один из местных по фамилии Лян. Со временем моя бабка прониклась к нему симпатией и стала жить с ним как с мужем. Он стал отчимом её детям. В семье его называли дедушка Лян. У него не было родителей, он был круглым сиротой. Больше детей они с бабушкой заводить не стали, а её детей он всегда воспринимал как своих. Они растили их вместе несмотря ни на что.
Так моя бабка избавилась от необходимости побираться и обрела вместо этого новую крепкую семью.
Дети, которые растут, как ветер в поле, неизменно оказываются самыми крепкими и стойкими. Не прошло и пары лет, как самый старший мой дядька, Яо, превратился в красивого юношу, а мама и её сестра – в стройных, изящных девушек. Второй дядька был ростом со своего старшего брата, даром что ещё малец. В доме не иссякал поток свах и сватов из всех окрестных деревень.
Дядька Яо крутил что-то с несколькими девушками, но так ни на ком и не женился. Может, дело было в бедности: он хотел хоть как-то облегчить жизнь своей семье и помочь родителям тянуть их лямку. Может, он просто привык плыть по воле волн и не хотел ни с кем связывать свою судьбу: он понимал, что его женщине придётся немало хлебнуть с ним горя. Его схватили после первого же дела, и он покончил с собой, чтобы избежать наказания. От него не осталось ни вдовы, ни детей. Некому было справить по нему тризну. Он был листом, что безжалостно оборвала и унесла прочь судьба, холодная и неумолимая, как ветер. Он сгорел в небесном огне, и от него не осталось ни горстки золы.
А вот старшая сестра, как ивовый черенок, вросла в деревенскую землю – она вышла замуж за соседского парня, который жил всего в нескольких метрах от её дома. В Лянцзячжай все были друг другу родственники, и тётка моя породнилась со всей деревней. Пусть ветку качало ветром, её держали крепкие корни.
С мамой же произошла совсем другая история, совершенно сказочная: жених выкрал её из родительского дома. И ждала маму совершенно сказочная судьба.
Этим женихом был дядька Ши, отец моих единоутробных брата и сестры.
По правде говоря, я всегда испытывал к нему более глубокие чувства, чем к своему родному тятьке. Пока он был жив, я много раз виделся с ним. Он был высокий, крепкий, красивый, очень добрый, очень сердечный. Он мне нравился. Я совершенно не мог понять, зачем мама развелась с ним. Я всегда подозревал: дело было вовсе не в том, что она боялась не прокормить нас в бедные, голодные годы, а в том, что там не было полюбовных договорённостей.
Когда дядя и сестра рассказали мне про первый мамин брак, я был шокирован – оказывается, жених выкрал её из дома! Как такое могло быть? Почему я никогда об этом не слышал?
Единственным объяснением мне казалось то, что последующие мамины браки и принесённые ими унижения и горести превратились в рубцы на её душе, которые никто из нас не отваживался бередить. Стоило коснуться их, и они бы снова начали болеть, гноиться и кровоточить.
С сёстрами, братьями и другими родственниками мы никогда не заговаривали о мамином прошлом. Мы похоронили его глубоко на дне наших душ, и чем глубже и надёжней оно скрывалось от чужих взоров, тем легче и спокойней нам жилось. То, что мы погребли навеки, было горечью, позором, унижением, к которым не было возврата.