В конце концов его разоблачили. Слава богу, тот, кто обнаружил это, не растерял ещё остатки человечности и не донёс на брата. Он, обливаясь слезами, вытянул его из колоды, обтёр с лица и тела остатки баланды и налил ему полную миску кукурузного варева. Мама и брат были ему благодарны по гроб жизни. Мама говорила, что в те годы человека бывало видно насквозь.
Хотя мама и переживала сильно за сына, она не простила ему этого жеста отчаяния и невежества. Она отволокла его в тихий уголок, обломила молоденькую ветку и знатно отходила по рёбрам. Для неё он был мелким воришкой, который пошёл поперёк коллектива. Такое никак нельзя было терпеть, и нужно было как следует проучить его. Чем больнее прибьёшь, тем лучше запомнит. Брат больше не осмеливался и близко подходить к свиньям.
Сейчас мой старший брат – деревенский председатель. Жена вечно пилит его за то, что он чуть что спешит залезть в свой собственный карман, чтобы закрыть общественные дыры. Может быть, всё дело в том мамином уроке. Брат рассказывал мне, что его нежная кожа была сплошь в ярко-алых рубцах от ударов крепкой бамбуковой палки.
Мой брат, окружённый четырьмя сыновьями и пятью внуками, живёт в полном довольстве, куда приятней и веселее, чем я, городской житель. У него есть и рисовая мельница, и аппарат для производства чая, и вся необходимая бытовая техника. Его жена говорит, что теперь деревенская жизнь стала не в пример привольнее – не нужно ни ради чего пластаться днями и ночами. Не хватает только мобильного навигатора на шее у быка.
Была ещё одна вещь, которая запала в память моему старшему брату. Той зимой ему исполнилось четыре. Зимы на западе Хунани холодные, брату же было холодно вдвойне, потому что у него не было нормальной одежды. Десяток с лишним взрослых, что работали в свинарнике, все ушли на покос, старшие брат и сестра – в школу. В хлеву остался один мой брат. Было так холодно, словно за шиворот кто-то положил кусок льда. Брат грелся у вделанной в пол печки, на которой варили баланду. В печи мирно потрескивали дрова, а брат мой от скуки рисовал на земле каракули. Для этого у него был кусочек черепицы. Он так увлёкся, что едва успел заметить, как один поросёнок свалился прямо в жерло печи, в самое алое пекло живого огня. Он орал как резаный. Из печи было не так просто выбраться. Брат, онемевший от ужаса, попытался вытащить его кочергой, но где ему было вытянуть поросёнка! Бедный брыкавшийся поросёнок разметал все уголья и дрова и обжёг брату руку. Мальчик заплакал. Он бросил спасать поросёнка и, выпучив глаза, смотрел, как тот заживо сгорает в огненном плену.
Вскоре поросёнок перестал шевелиться. Вот тут-то брат по-настоящему испугался. Он подумал, что всё, доигрался, спалил коллективное имущество и теперь мама наверняка изобьёт его до полусмерти. Он зарыдал и, размазывая слёзы, побежал по горам обратно к своему отцу – дядьке Ши.
Смерть поросёнка была делом нешуточной важности. Как можно было так просто уничтожить коллективную собственность? Так запросто смириться с пропажей? Ведь не украли же его – неужто черти съели? Вся свиноферма была окутана тяжёлой атмосферой, в которой плодились подозрения, не обошлось ли здесь без классовых врагов.
Когда вернулись работники и обнаружили остатки дымящихся костей, на ферме устроили разбирательство, чтобы выявить вредителя. Но как не старались, ничего так и не выяснили. В коллективе не было подозреваемых. Тогда кто-то предположил, что это брат изжарил и съел поросёнка. Когда мама услышала это, она была просто вне себя от гнева.
– Треплешь почём зря! – закричала она. – Да чтоб тебя несло кровью до скончания века! Мой сын сам размером с поросёнка, где ему с ним справиться! Может, это ты сам его изжарил, да и сожрал по дороге? Возводишь на людей напраслину!
– Сестра, не бесись, – засуетилась мамина товарка, – ну, подумаешь, сказали лишнего. Ребёнок-то маленький, может, и съел поросёнка, что в том такого.
Мама с шилом в руке подскочила к ней и заверещала:
– Попробуй ещё своим поганым ртом сказать такое про моего сына! Я тебе рот-то заштопаю! Поглядим, как ты станешь управляться!
Она угрожающе замахала шилом. Мама как раз прошивала подошвы обуви, и шило было нужно ей, чтобы проделывать отверстия в толстой-претолстой ткани. Оно было длинное и невероятно острое. Стоило ему коснуться тела, и любой завизжал бы, как поросёнок.
Тётка сразу пошла на попятный:
– Ошиблась, сестра. Не бери в голову.
– Думаешь, так просто? Да вот непросто! Сказала «не бери в голову» – а я и не взяла? Да ты одним словом сыну моему всю жизнь опоганила, а я, значит, должна «не брать в голову»? Что бы ты там себе не думала, нечего на трёхлетнего ребёнка наговаривать! Лучше бы про меня сказала! – шумела мама. – Да у малого и соображения-то ещё никакого нет, как бы он на такое решился? Только ты, погань, могла такое выдумать!
Если бы не вмешательство партсекретаря, мама бы, может, и правда пустила бы в ход свои угрозы.
Мама никогда не говорила про других дурно, не распускала слухи.
И уж тем более не позволяла другим клеветать на её детей.