Все дни, пока стояли холода, мама выходила с рассветом и возвращалась на закате. Она приходила обёрнутая в холод, с распухшим и раскровлённым от ударов о лёд лицом. Руки и щёки у неё были порезаны соломой. Дикий тростник не увядал весь год, на вкус он был чуть сладковатый, и волы его особенно любили. Листья у него были очень длинные, несколько метров длиной. Все горы были усеяны этими тростниками, удивительно живучими и крепкими. Они были как длинные мягкие ножовки, покрытые с обеих сторон частыми зубцами. Стоило зазеваться, и они разрезали кожу до крови. Эти острые зубья совсем не портили скотине рты и языки – кто знает почему. Наоборот, они превращались в удивительное горное лакомство. Волы жевали длинные листья, но никогда не показывалось ни малейшей ранки, ни капельки крови. Быть может, их языки были сплошь покрыты мозолями.
Через неделю непрерывного труда мама, уставшая до потери сознания, вдруг оступилась и скатилась с горы на покрытую снегом и льдом землю. Старуха-помещица неимоверными усилиями вытянула её из пропасти и на себе приволокла домой. Они обе с ног до головы были покрыты ледяной коркой и мелкими сосульками – крошками льда, усеивавшими их волосы, брови и ресницы. Одежда вымерзла, как ледяной колокол, и звенела от прикосновения. Старуха рассказывала, что она косила на одной горе, а мама на другой, когда она закончила, стала звать маму идти домой, кликнула раз десять, но та не откликалась. Помещица поняла, что что-то здесь неладно, и побежала её искать. Она нашла её на последнем издыхании. Мама, обливаясь слезами, умоляла отнести её домой. Она всё твердила, что не хочет умереть без погребения, чтобы пугать потом привидением своих детей.
Тощей старухе было не под силу донести окостеневшую маму на себе – она пропустила у мамы подмышками верёвку и так тащила её всю дорогу до дома. Это был тяжкий путь. Маленькая тропка, вившаяся, как бараньи кишки, кружила по бессчётным горам и крутым склонам. У помещицы на лопатках отпечатались глубокие багровые следы от верёвки. Мама стёрла ногти на ногах, что мотались по дороге, оставляя на снегу за ней кровавый след.
Потом мама лежала неподвижно у огня, стиснув зубы. Не дышала. Мягко шуршащий огонь никак не мог отогреть её одеревеневшее тело. Сестра напугалась так, что ревела белугой. Отчим тоже обливался горестными слезами. Они с сестрой на пару обнимали маму и неустанно звали её по имени, и так вырвали её из цепких объятий смерти.
Мама очнулась, задышала, но не могла пошевелиться. Она отморозила обе ноги. У неё сделался артрит, ноги парализовало.
Помню, что на этот год я всё-таки вернулся домой на Новый год. Всё-таки не все шесть лет я был совсем плохим сыном. Я не знал, что мама парализована. Думал, что она просто тяжело заболела и не может встать с постели.
В канун Нового года у нас не было ни птицы, ни рыбы, ни мяса. Мама велела нам намолоть с килограмм риса и сои, потом она попросила отнести её к очагу, что был в полу комнаты, усадить на лавку и дать ей половник. Она нажарила нам в масле хвороста – новогодних «фонариков».
«Фонарики» были одной из главных закусок на западе Хунани. Молотый рис и сою укладывали в формы размером с баночку туши, добавляли острого перца, чеснока, кислой капусты и жарили в кипящем масле. Рисовые колобки взъерошенными комочками плавали в кастрюле. Готовые «фонарики» вылавливали. Они получались золотистыми, как печенье. Стоило надкусить один, как всё заполнялось его масляным ароматом. Они были острые, пахучие, мягкие и хрустящие одновременно. Было жутко вкусно.
Мы с сестрой наелись до отвала, а мама не попробовала ни одной штуки. Ей было так плохо, что она не могла есть. Дожарив «фонарики», она вымоталась и заснула. Мы с сестрой встречали Новый год вдвоём. Сидели за полночь.
На второй день нового года я уже вернулся в школу.
Тогда мне совсем не хотелось уезжать, но мама сказала, что я должен ехать сторожить школу, и так уже провёл дома три дня, а вдруг кто позарится на школьные вещи, что тогда? Я буду виноват. Уж если что делать, то как следует, а не абы как.
Когда приехала старшая сестра, я со спокойной душой вернулся обратно.
Кто знал, что сестра останется почти на два года. Когда маму парализовало, она просто не смогла уехать от неё.
Сестра, не обращая внимания на мужа, который был резко против её решения и грозился бросить её и даже развестись, с ребёнком на руках как сиделка обслуживала маму целых два года. Если бы не сестра, мама бы, наверное, давно умерла, а если бы это случилось, не выжили бы и мы с сестрёнкой. Моя старшая сестра Шуйюй, совсем заурядная и ничем не примечательная, оказалась моей спасительницей – милостью господней, посланной мне самим небом.
Когда маму парализовало, все деревенские, что так ненавидели её, вечно вставляли ей палки в колёса, спали и видели, когда она помрёт, вдруг перестали её ненавидеть и отравлять ей жизнь.