– Очень хорошо. Вера, вчера тебя к нам привезли на скорой. Пожалуйста, скажи родителям, что нам нужен твой паспорт и снилс для оформления. Это первое.
Врач сделал пометку в какой-то бумажной форме на планшете с зажимом. Вера представила, что там чек-лист разговора с пациентом, где первым пунктом идет загадочный снилс.
– Второе. У тебя на правой руке повреждено сухожилие, от этого в пальцах утрачена сгибательно-разгибательная функция. Но ты не волнуйся, это не навсегда. После реабилитации двигательная функция восстановится. Скорее всего. – Доктор снова глянул в планшет, как будто в поисках подтверждения. – Надо носить специальную шину и делать упражнения, потом расскажу какие. Ты правша?
Вера расстроенно кивнула.
– Значит, тебе рекомендация – учись все делать левой рукой. Пока правая не поправится. Зато от школы освобождение получишь, – врач хитро подмигнул, мол, знаю я, чем вас, школяров, утешить. – Так, после обеда жду тебя в процедурном кабинете. Вставать потихоньку можешь, на руку не опирайся. Пить и есть можно в обед. Все, отдыхай. Скажи родителям про документы, не забудь.
Врач отошел к другой пациентке, а Вера не могла пошевелить не только пальцами, но и остальными частями тела. Значит, рука может и не заработать. «Скорее всего» ведь означает именно это. Ей не повезло, как тому мальчику Кристоферу с роботом – любителем хрустящих детских пальцев. Теперь она точно не сможет играть. Конечно, ее отстранили от турниров, но она могла бы играть хотя бы дома с папой. И теперь эти тихие вечера с шахматной доской и чаем на кухонном столе показались ей навсегда пропавшими.
Позвонить маме надо, а телефон разряжен. Вера попросила у черноволосой зарядку. Соседка достала провод и протянула вперед не глядя. И зря она не глядела. Увидела бы направленный в упор ненавидящий взгляд. Восхитительно-преступная легкость, с которой она протягивала зарядку, кого угодно могла довести до бешенства, но Вера спрятала глаза и начала движение к цели. Со стоном приподнялась, преодолевая головокружение и придерживаясь за кровать левой рукой. Пошатываясь, прошаркала до соседней койки по черному полу в носках без тапок. Под кроватью разноцветной кучкой были свалены кроссовки, но их обувание казалось немыслимой задачей. В этот какой-то особенно жалкий момент в палату, шурша пакетами, вошла мама.
От неожиданности Вера не удержалась и разрыдалась прямо там, где стояла, посреди палаты, с зажатой в руке черной змеей зарядки. Мама усадила ее на кровать, потом успокаивала и гладила по голове, как маленькую, вытирала слезы и слюни, стекающие по подбородку на шею. Так они просидели на кровати пару минут, слышались только всхлипы и ласковые междометия «ну-ну», «ох», «ну что ты». Немного подуспокоившись, продолжая шваркать носом, Вера сказала маме, что хотела ей звонить, но телефон сел, и показала зажатый в кулаке шнур.
– Так я как раз привезла тебе и зарядку, и наушники, и водичку, и все что нужно. А чуть позже и планшет организуем.
Вере снова захотелось зарыдать, на этот раз от облегчения, но она удержалась.
– Там еще врач просил мой паспорт и что-то еще… Я забыла.
– Снилс, знаю. Паспорт твой у куратора в санатории, уже звонила этим козлам… Не хочется ругаться. Я им еще устрою. По судам затаскаю всех, кто там отвечает за детей. И Артема твоего Николаевича тоже убить мало. А собак бездомных давно пора всех переловить и перестрелять.
– Мама, ты что! Не надо, пожалуйста!
– Да ты что, дочь. Эта псина тебя покалечила, а могла бы и убить. Нет уж, я теперь никого жалеть не буду. – Мама отвернулась от всхлипывающей Веры, которая минуту назад прижималась к ней щекой, а теперь отстранилась. – Ладно, это потом. Я тебе тут привезла спортивный костюм, белье чистое, тапочки, зубную щетку. Там вон в пакете всякие вкусняшки – если тебе можно, поешь.
– Нельзя.
– Ну попозже, значит. Я пока пойду с врачом поговорю. За тобой тут хорошо ухаживают?
Вера покивала.
– Ну и отлично. С тобой тут побуду, а потом пойду в санаторий разбираться. Узнаю, как они допустили, чтобы ребенок один ходил вечером. Вот и доверяй детей безалаберным людям. – Видимо, возмущение клокотало в маме то сильнее, то слабее, но безостановочно.
– Мам, а как ты узнала, что я здесь? – Почему-то раньше этот вопрос в голову Веры не приходил.
– Так мне Артем Николаевич звонил. А ему этот мальчик звонил, Ярик вроде. Сразу как тебя на скорой забрали. Я в поезд прыгнула, утром и приехала.
– А Ярик при чем? – не поняла Вера.
– А ты что, не помнишь? – мама внимательно посмотрела на лоб Веры в поисках следов удара, от которого дочери отшибло память. – Этот мальчик тебя и спас, как я поняла. Он калитку открыл, чтобы ты выбежала, а потом до магазина довел, где уже скорую вызвали. Я туда тоже обязательно зайду, поблагодарю и денежку оставлю. Понять бы только, где это. Неужели не помнишь?
– Смутно помню, что был мальчик какой-то, а про скорую вообще не помню.
– Бедная моя доченька. Какая же ты вся израненная – смотреть больно. Покажи-ка мне, что там.