– Не только из-за угла, – спокойно возразил Курбатов, – но так же из окопа, из-за камня, из-за дерева и, что самое страшное, из кустов. Не говоря уже о рукопашных схватках. Такова тактика современной войны, в которой забыли, что такое сабля или меч. Так что не чувствую энтузиазма, штабс-капитан.
– Я говорю о том, – задумчиво парировал Иволгин, – что распознать нас как немцев или японцев они не в состоянии. Согласитесь, ротмистр, есть что-то нечестное в этой кровавой игре. И какой уж тут к черту энтузиазм?
– Потерпите до развалин монастыря, Иволгин, там исповедоваться будет удобнее, – спокойно заметил Курбатов.
Им повезло. Едва достигли шоссе, как показалась эта военная полуторка. Курбатов остановил ее и поинтересовался, не попадались ли по дороге подозрительные люди. Это могли быть контрабандисты, которых преследует его группа.
– Нет, товарищ капитан, никого подозрительного, – заверил его сидевший рядом с водителем младший лейтенант. – А то бы мы…
– Контрабандисты чертовы, совсем озверели.
– Добро хоть не белогвардейские диверсанты, – успокоил его младший лейтенант. – Контрабандисты хоть ведут себя мирно.
– Особенно, когда доставляют оружие и всякое там зелье, – проворчал князь. – Куда двигаетесь?
– К станице Атаманской.
– А нам – к Заурской. Подбросите по-братски?
– Так это ж крюк придется делать километра на четыре.
– Иначе не просил бы подвезти, – сухо парировал Курбатов и приказал своей группе погружаться.
Спорить младший лейтенант не решился. А когда Курбатов сказал, что начальству тот может доложить, что подвозил капитана со спецгруппой, даже предложил занять его место в кабине. На что князь благодушно похлопал его по плечу.
– Ты хозяин машины, младшой. Мы – всего лишь попутчики.
Так они и ехали теперь: в кабине – настоящие красноармейцы, а в кузове переодетые маньчжурские стрелки и пленный сержант – молчаливый, угрюмый, совершенно безропотный. Он молча дошел с ними до дороги, молча, обреченно выслушал весь разговор командира диверсантов со старшим машины и, закинув за спину автомат с пустым диском, вместе со всеми забрался в кузов…
Теперь он лежал на мотке тонкого кабеля, приткнувшись между ногами Иволгина и Курбатова. В группе так и не поняли, зачем понадобилось тащить этого пленника с собой, почему ротмистр не приказал сразу же прикончить его. А на все вопросы и сомнения господ офицеров Курбатов отвечал предельно кратко и ясно: «Пусть пока живет».
На серпантине холмистой возвышенности младший лейтенант приказал остановить машину и показал пальцем на раскинувшуюся в весенней долине станицу.
– Вон она, Заурская, товарищ капитан. Напрямик километра два – не больше.
– Спасибо, младшой, – пожал руку князь Курбатов. Вся группа начала спускаться по крутой тропе, а старший машины стоял на серпантине и махал рукой, словно прощался с давнишними друзьями.
– А ведь так и не почувствовал, душа его совдеповская, что был на волоске от гибели, – проворчал Реутов. – Напрасно вы его, ротмистр, отпустили. Надо было обоих прикончить и, сколько позволяли бы обстоятельства, продвигаться дальше на машине.
– Мы и двигались, сколько позволяли обстоятельства, подполковник, – спокойно возразил Курбатов.
Как только машина скрылась за поворотом, ротмистр сразу же вернул группу на дорогу и быстрым шагом, почти бегом, повел ее по колее, на которой собаки, как правило, берут след очень плохо.
– Ну, теперь понятно, почему вы их отпустили, – как бы продолжил прерванный разговор Реутов. – Предполагаю, что эти двое, младший лейтенант и водитель, по вашему замыслу, должны будут рассказать чекистам, что наша группа ушла к Заурской, то есть уведут их в противоположную сторону. Но, в общем, считаю, что вести себя с красными мы должны жестче. Коль уж мы пошли сюда как вольные стрелки, то и действовать должны соответственно.
– Что, кровушки дармовой захотелось, подполковник? – недобро взглянул на него Иволгин.
– Хочу знать, что перешел границу и погиб здесь не напрасно, – вот чего я хочу, штабс-капитан. И если кто-то вошел в группу только для того, чтобы без конца вздыхать по невинно пролитой русской крови, то обязан со всей строгостью напомнить ему: это кровь не русская, а жидо-большевистская. И чем скорее мы выпустим ее, гнилостную, из больного тела России, тем скорее земля наша святая очистится от скверны. Да, кровь, да, болезненно, но разве не так прибегает к кровопусканию врач, чтобы, вскрывая нарывы и удаляя тромбы, оздоровить организм любого из нас?
– Но и в кровопускании этом следует знать меру, – не унимался Иволгин, – иначе мы попросту озвереем.
– А мы и должны были идти сюда уже озверевшими. Совершенно озверевшими. Иначе, какого дьявола шли?
– Прекратить галдеж! – решительно потребовал Курбатов, понимая, что ни к чему хорошему этот кроваво-философский спор не приведет. – Выполнять приказы, действовать, исходя из ситуации и, по мере возможности, не рассуждать.
