– Можете в этом не сомневаться, – поддержал командира подпоручик фон Тирбах, несмотря на то, что в группе и так уже воцарилось неловкое молчание.
Группа уже собиралась уходить от края каньона, когда сержант Бураков, о котором, при всеобщем возбуждении, диверсанты попросту забыли, несмело спросил:
– Так что теперь со мной? – и на всякий случай приблизился в Курбатову, чтобы находиться под его защитой.
– С тобой, сержант Бураков, как видишь, ничего. В отличие от полуроты красноармейцев, которых ты только что пустил под откос. Ты же – в полном здравии.
– Вы приказали, господин ротмистр, я и пустил, – как само собой разумеющееся объяснил пленный.
– Правильно мыслишь: приказы нужно выполнять. Кстати, господа офицеры, хочу представить вам: потомственный забайкальский казак Бураков, из раскуркуленного, расказаченного, репрессированного коммунистами казачьего рода.
– И после всего этого он преданно служит в Красной армии! – проворчал Кульчицкий.
– А разве в России сейчас существует какая-то другая армия? – возразил штабс-капитан Иволгин. – Кстати, в этой же армии служат тысячи военспецов, которые в свое время получали чины в царской армии, в частях Временного правительства или Белой гвардии.
– Точно, есть такие, – поддержал его Бураков. – Какая армия есть нынче в России, такой и служим. Не во вражеской же, в своей, русской… – Произнося эти слова, сержант даже не обратил внимания на то, как белые офицеры мрачнели и отводили взгляды. Получалось, что они-то как раз «прислуживают» сразу двум вражеским, по отношению к нынешней России, армиям – японской и германской. Да и сама армия атамана Семенова тоже предстает в роли вражеской. – По правде говоря, я даже мечтал стать офицером.
– И ты тоже в офицеры?! – снисходительно удивился Кульчицкий. – Скорее выбьешься в покойники.
– Это у меня с детства, – чтобы в офицеры, значится, выйти, как дед, который был сотником. Или, как брат его, который тоже в офицерах ходил, только в артиллерийских, – как ни в чем не бывало, продолжил свой рассказ Бураков. – Отец мой из казачьей части уволился уже в чине подхорунжего. За храбрость присвоили. Однако в Красной армии до офицера мне только потому и не дослужиться, что происхожу из офицерской, да, к тому же репрессированной семьи. В штабе мне так и сказали: «Происхождением не вышел. Хвали власть советскую уже хотя бы за то, что в сержанты выбиться позволила».
– О да мы и в самом деле офицерских кровей! – все еще пытался иронизировать Кульчицкий. Однако подполковник Реутов, как самый старший по чину, резко одернул его, напомнив, что офицерское происхождение сержанта – не повод для зубоскальства, этим имеет право гордиться солдат любой армии.
Наступило неловкое молчание, выход из которого нашел сам Курбатов.
– Подпоручик Тирбах, – сказал он, – верните сержанту его автомат и диск с патронами. Я принял решение отпустить сержанта под честное слово, что впредь он не будет стрелять в казаков армии Семенова. По возможности, не будет. Разве что в крайнем случае, исключительно в целях самозащиты, – внес он поправку в это условие, понимая, насколько зыбким будет выглядеть подобная клятва. – Даете вы такое слово казака, сына офицера, Бураков?
– Так точно, даю, – неуверенно произнес сержант, нервно посматривая то на одного, то на другого маньчжурского стрелка: уж не розыгрыш ли это?!
– Подпоручик Тирбах, автомат сержанту.
Все так же недоверчиво, нервно посматривая на офицеров, Бураков принял у барона свой автомат, отсоединил пустой и присоединил полный диск и, передернув затвор, начал пятиться, пока не приблизился к кустарнику.
– Напрасно, ротмистр, – проворчал Кульчицкий. – На первом же допросе этот сержант выложит все сведения о группе.
– Не так-то просто будет схватить его сейчас, – возразил Чолданов. – Судя по всему, он действительно из местных, забайкальских казаков, края эти знает. Но еще лучше он знает, что с ним сделают энкаведисты, если попадется им в руки и откроется, что диверсанты атамана Семенова, отпустили его, сына казачьего офицера.
Войдя в пространство между двумя кустами, Бураков вдруг остановился, словно решил, что эти жиденькие кустики способны защитить его. Сержант все еще был удивлен, что вслед ему не прозвучало ни единого выстрела, а главное, он вслушивался в слова Чолданова с таким вниманием, словно произнесены они были великим прорицателем.
– Не пойду я уже к красным, – вдруг произнес он. – Не резон мне туда. Как теперь сложится моя судьба, еще не знаю, но в часть не вернусь, это точно. Сразу же под трибунал отдадут. Лучше уж умереть в бою с коммунистами, как подобает истинному казаку.
Курбатов и подполковник Реутов переглянулись.
– Погоди, сержант, – произнес подполковник. – Есть к тебе разговор. Ротмистр Курбатов, атаман дал вам право присваивать офицерские чины, разве не так?
– Он действительно дал мне такое право.
– Предлагаю на нашем военном совете, решением офицерского собрания возвести сержанта Буракова в чин прапорщика.
