– То есть вы всего лишь профессиональный «стукач», – снисходительно осклабился Курбатов. – Об этом можно было сказать сразу и не столь мудрено.
– Некоторых коммунистов я убиваю сам, – не отреагировал Адмирал. – Из нагана, например. Или с помощью иных подручных средств. Но такое случается редко. Да и подобные развлечения крайне рискованны. Существует иной путь. Как говаривал их «батенька» Ильич: «Мы пойдем иным путем». За каких-то неполных тридцать лет своей власти коммунисты сумели создать неподражаемую систему государственного террора. Массовые чистки в партии, судебные процессы по делу троцкистов, зиновьевцев, военспецов и всяческих там уклонистов…
– Империя марксистско-ленинского абсурда.
– Нечто страшнее. Неосторожный анекдот, недобрый взгляд, неуместно молвленное слово, хоть как-то выраженное недовольство своей жизнью, порядками, действиями чиновника – и вы уже «враг народа». Пулей я убил семерых. Ломом успокоил одного. Загнал в Сибирь, в лагеря, в том числе и «на десять лет без права переписки» – это у них так расстрел именуется – не поверите, более пятидесяти!
– Что, сами?! – изумленно усомнился Курбатов. – Доносами, составленными одной рукой?
– Почему же, имеется соратник – полуобезумевший интеллигент-марксист из бывших политкаторжан, которому эта страна представляется огромным скопищем врагов народа, предателей и агентов международного империализма. Казалось бы, особый, клинический случай. Но лишь с точки зрения человека, чувствующего себя в этой стране гостем. Или мстителем. Ибо с точки зрения «истинно советского патриота» он вполне нормальный продукт социалистической действительности.
– Не томите душу, Адмирал.
– Короче, я шел к нему, ставил на стол бутылку и, как бы между прочим, спьяну нашептывал: «А ведь начальничек железнодорожной станции… – гидра-гидрой. Шахтеры, вон, вагонов ждут не дождутся, а он их на запасных путях мурыжит. На фронт солдат везти не в чем, а у него два вагона месяцами в тупике буреют. А вчера, сволочь белогвардейская, проходя мимо портрета Сталина, недобро так взглянул на него и сплюнул себе под ноги…»
– Вот что значит гений от провокации, – заметил Тирбах, однако Адмирал не придал значения его словам.
– Поговорю так вот, вроде как бы сам с собой, – продолжал он, – рюмочку пропущу и топаю домой. А он, стервец, садится и левой рукой – он и правой почерк менять умеет, а левой пишет не хуже, чем правой, это у него с большевистского подполья… – строчит, куда надо, что так, мол, и так… Прихожу через три дня на вокзал, прошусь к начальнику на прием, а там совсем другой человек сидит, который о предшественнике своем и вспоминать не желает. Кабинет тот же, телефон тот же, портрет Сталина тот же, а человек другой. А, как вам этот сабельный абордаж?
Курбатов и Тирбах брезгливо промолчали. Чувство собственного достоинства не позволяло им снисходить до морализаторства по поводу методов борьбы Адмирала. Но и согласиться с ними тоже не могли.
– Знаю, знаю, что вы думаете сейчас и обо мне, и о моих чернильных диверсиях.
– Вот именно, «чернильных диверсиях», – подтвердил Курбатов. – Прекрасно сказано. Только так все это негодничество и должно называться.
– Не я создавал в этой стране концлагеря. Не я насаждал атмосферу подозрительности и мстительного недоверия. Не я взлелеял в этой стране сотни тысяч, если не миллионы, доносчиков, создавая институт «особо доверенных лиц». В прошлом я ведь морской офицер. Не мне объяснять, что такое честь. Но, пожив среди коммунистов, убедился: понятие офицерской чести, обычной порядочности большинству этих людей недоступно. Что такое открытая, честная политическая борьба – они не знают и знать не хотят. Согласитесь, каждый офицер обязан познать психологию противника, созданный в его стране режим и использовать слабости этого режима в борьбе с ним. Обычная психологическая война. «Пусть большевички истребляют друг друга» – вот вся военная доктрина бывшего морского офицера Куркова. – И заякорим эту тему, господа адмиралы.
– А что, в этом действительно есть что-то от психологических методов войны, – задумчиво согласился Курбатов.
– Один из методов психологической диверсии, – признал фон Тирбах. – Не грех бы использовать. Когда откроем свою разведшколу, разумеется.
Курбатов подбадривающе взглянул на подпоручика. Упоминание о разведшколе появилось неслучайно, в нем заключалась мечта фон Тирбаха, с которой тот не раз подступался к нему еще по ту сторону границы.
Правда, серьезного разговора так и не получилось, но и намеков было достаточно, чтобы понять – речь идет о цели жизни барона. Осуществив их «маньчжурский поход», подпоручик намеревался добиться разрешения на открытие особой диверсионной школы, в которой можно было бы соединить восточную систему физической и морально-волевой подготовки с основами европейских методов овладения техническими средствами разведки и диверсий.
