– А может, и оберштурмфюрера СС. Буду ходатайствовать перед Скорцени. Отныне, господа офицеры, прошу обращаться друг к другу, исходя из новых производств. Подполковник Иволгин, на рассвете я увожу свою группу. Связь с Конрадом поддерживаете лично. Действуйте, исходя из обстановки, во имя освобождения России.
На склоне лесистой возвышенности они загнали машину в небольшой овраг, а сами, петляя между россыпями кустарника, поднялись на перевал.
– Неужели к Дону вышли? Точно, Дон! Дон, звоны святой Бригитты, – устало проговорил Кульчицкий, опускаясь на колени, чтобы затем обессилено припасть грудью к глинистой, поросшей какой-то дикой зеленоватой ягодой кочке.
– Поднимитесь с колен, капитан, это все еще не Висла, – опустился рядом с ним Власевич, редко когда поддававшийся эмоциям.
– Увидев перед собой Вислу, я бы не стал подниматься, наоборот, дошел бы до нее на коленях. Только вам этого не понять, поручик, не по-нять!
Власевич хмельно улыбнулся и, привалившись спиной к старому рассохшемуся пню, закрыл глаза. За время скитаний по лесам России багрово-серое лицо его покрылось таким количеством кроваво-гнойных фурункулов, что превратилось в одну сплошную рану, постепенно расползавшуюся по шее и груди. Эта сыпь вызывала у поручика боль и зуд, которые раньше он стоически терпел, но в последние дни все чаще пытался глушить водкой. Однажды он даже не сдержался и в присутствии Курбатова обронил: «Мне бы немного передохнуть и подлечиться. Это уже не кровь, а сплошная гниль».
«Займемся этим в Берлине, поручик», – холодно ответил Курбатов.
– Мне теперь уже многого не понять, – думал о чем-то своем Власевич, сидя рядом с польским аристократом. Он обладал способностью почти мгновенно переноситься из реального мира человеческого общения в непознанный мир собственного одиночества. – Единственный, кто способен понять решительно все, так это наш подполковник. Поскольку он единственный знает, куда направляет стопы свои.
Справа и слева от них на возвышенность поднимались поручик фон Тирбах и штабс-капитан Радчук, находившиеся как бы в боковом охранении. Каждый раз, когда приходилось передвигаться пешком, диверсанты выстраивались в ромб – с авангардом, боковым охранением и арьергардом, в центре которого всегда оказывался князь Курбатов. Такое построение их пятерки уже не раз позволяло избежать внезапного нападения или случайных встреч, а при мелких стычках у противника создавалось впечатление, что он имеет дело с довольно большой группой. Может, только благодаря такой дисциплине маршевого построения легионерам удалось пройти без потерь от самой Волги.
Однако в этот раз построение нарушил сам командир. Взяв чуть правее острия ромба, он поднялся на миниатюрное каменистое плато и, маскируясь между кроной старой сосны и каменным столбом, немного смахивавшим на изуродованного людьми и стихиями идола, осматривал берег реки, которую им предстояло преодолеть.
Дон в этих местах делал крутой изгиб, в излучине которого камыши как бы расступались, и между двумя косогорами появлялись остатки то ли пристани, то ли наплавной переправы. Чуть правее ее чернели пепелища небольшого хутора, теперь уже казавшегося совершенно безжизненным. Зато все пространство у заброшенной переправы продолжало бредить недавними боями: топорщились тупо уставившиеся в небо стволы подбитых полевых орудий, застыли в незавершенном поединке два танка, чуть было не столкнувшиеся на плоской вершине холма; могильными холмами рубцевались на солнце брустверы окопов…
«Мы догоняем войну, а война догоняет нас, – старательно выискивал Курбатов окулярами бинокля хоть какие-то признаки жизни на этом омертвевшем предвечернем берегу. – Создается впечатление, что мы появились у Дона, словно возродившиеся из небытия половцы. Там, за Доном, недавно сожженная неким неведомым врагом русичей земля, по которой теперь уже нам придется пройтись огнем и мечом».
Пока они пробирались Сибирью и потом, от Урала до Волги, – все воспринималось по-иному. Они шли по территории, занятой красными, где безраздельно господствовали партийные бонзы и агенты НКВД, и потому имели полное право, даже обязаны были сражаться. Но с тех пор, как группа вступила в полосу недавних боев, где в каждом селе всяк уцелевший молился на красноармейцев как на спасителей, Курбатов вдруг почувствовал, что отряд его маньчжурских стрелков, по существу, превратился в некий тыловой придаток откатывавшейся к Карпатам и Дунаю германской армии. И воспринимают их рейд, в лучшем случае, как отход осатаневшей группы переодетых полицаев, которых ненавидели пуще немцев лютой ненавистью.
Но что он, Курбатов, мог предпринять? Приказать группе вернуться в Маньчжурию? Он никогда не отдаст такого приказа. А если отдаст – его не выполнят. Что еще в его арсенале? Сдаться коммунистам? Но это значит не только самим пойти на гибель, но и дать красным повод утверждать, что Белое движение окончательно деморализовано. Отказаться от вооруженной борьбы с властью и перейти на нелегальное положение? Превратиться в шайку уголовников?
