Река теперь казалась значительно шире, нежели это представлялось с того берега, и, чем упорнее диверсанты гребли, тем черная полоса косогора, к которому они должны были причалить, чудилась все отдаленнее. Уже окончательно стемнело, и теперь Курбатов настороженно прислушивался к тишине на том берегу, предчувствуя, что она вот-вот взорвется пальбой и яростью новой, теперь уже ночной схватки.
– Я струсил, господин подполковник. Только сейчас я по-настоящему понял это, и уже никогда не смогу простить себе, – взволнованно каялся Кульчицкий.
– Не утешайте себя, это действительно была трусость, – безжалостно казнил его Курбатов. – Но только выслушивать ваши раскаивания я не собираюсь.
– Тогда выслушайте мою исповедь, – неожиданно прохрипел Радчук.
– Вашу, поручик?! Прекратите, для вашей исповеди еще не время. Доберемся до ближайшей деревни, попытаемся найти фельдшера.
– А знаете, это прекрасно, что я умру на Дону, на казачьем Дону… Все они только об этом и мечтали – чтобы умереть на Дону. «Колыбель Белого движения» и все такое прочее. Пели и плакали. Пили, плакали – и стрелялись, стрелялись…
– Кажется, бредит, – проворчал Кульчицкий. Чувствуя себя виноватым, он старался не поддерживать разговор ни с Курбатовым, ни с Радчуком.
– Пока нет, – возразил раненый. – Пока еще… Они там, в Югославии, действительно много… пили, плакали и стрелялись… собратья ваши, белые офицеры.
– Наши? – переспросил Курбатов, настораживаясь. – Вы разве не белый офицер?
– Но я завидовал даже тому, – не слышал его Радчук, – что они могли стреляться, как офицеры… Завидовал даже этому. Потому что они – офицеры. Они могут пить за матушку-Россию, плакать и стреляться.
– Позвольте, так вы жили в Югославии? – спросил Курбатов, лишь бы поддержать разговор. – Мне сказали, что вы вроде бы прибыли из Персии.
– Так оно и было. В Маньчжурию – из Персии… Однако началось все там, в Югославии. Их там много было. В основном врангелевцев. Случались еще кутеповцы. Те потверже были, не стрелялись, ждали своего часа.
– Вам лучше помолчать, тяжело ведь.
– Это исповедь, господин… подполковник. В исповеди можно. – Радчук закашлялся, и Курбатову показалось, что он захлебнулся собственной кровью. Однако и в этот раз штабс-капитан все же сумел вырваться из объятий смерти.
– …Они стрелялись, и я завидовал этому… Потому что офицеры…
– Что вы заладили, штабс-капитан? – кончилось терпение у Кульчицкого. – «Как офицеры, как белые…» Вы-то кто, разве не белый офицер? Если подосланы ЧК – так и скажите. Одной пулей больше – только и всего.
– В этом-то и состоит моя исповедь, – как бы облегченно вздохнул Радчук, признательный капитану за то, что задал вопрос, которого не догадался задать князь Курбатов. – Это они – белая кость… А я всего лишь цыган, полукровок. Отец – цыган, мать – кубанская казачка… Совсем мальчишкой был, играл на скрипке в оркестре, в ресторане для русских офицеров.
– Позвольте, так вы… не офицер?! – не сумел скрыть своего презрительного недоверия Кульчицкий. Польский гонор всегда подводил его. Даже тогда, когда именно гонор должен был бы спасать от позора, как там, на левом берегу Дона.
– Нет, конечно, – что-то заклокотало в горле Радчука, но Курбатову трудно было поверить, что это смех. – Какой из меня, к черту, офицер? Цыган-полукровок. Цыганчук Гуцо – вот кто я.
– Кто-кто?! – нервно спросил Курбатов.
– Гуцо. Прозвище такое.
– Ах, Гуцо! Прозвище как прозвище, – неожиданно миролюбиво признал подполковник. – Но все же?..
Теперь берег был уже совсем близко, однако Курбатов и Кульчицкий забыли о веслах, поднялись на ноги и, держа обломки досок, словно винтовки с примкнутыми штыками, которыми готовились прикончить раненого чужака, застыли над «лжеофицером-полукровком».
– Объяснитесь, поручик, – не сдержался Курбатов. – Скажите, что все услышанное нами – бред.
– Какой уж тут бред? Впрочем… А Радчуком был тот молоденький поручик, что квартировал у хорватки по соседству с нами. Я знал, что он застрелится, и ждал этого часа, ходил вслед за ним в лес, подсматривал, как он репетирует самоубийство, решается. Когда же это наконец произошло, я забрал его пистолет и документы, закопал тело и пробрался в Болгарию. Он тоже был смуглолицый. Мы немного похожи. А поручиком он стал уже в Югославии, так что сокурсников по офицерскому училищу в Маньчжурии у него быть не могло…
– Вот почему вы так сторонились офицерского общества, – задумчиво произнес Курбатов. – И от диверсионной школы отказывались, потому что боялись усиленной проверки контрразведки…
– Что ж тут непонятного? – согласился Радчук. – Боялся, конечно. Вот и вся моя исповедь, господин подполковник, вся моя… исповедь. Теперь судите, стреляйте…
Он тяжело, с болезненным выдохом, встрепенулся и затих. Курбатов подумал было, что лжеофицер скончался, но, наклонившись, понял, что это еще не смертный час.
