«Что ты занервничал? – решительно осадил себя Курбатов, еще раз осматривая излучину реки. – Что произошло? Увидел руины, оставленные немцами? А сколько руин оставили на этой земле коммунисты? Германца русский народ, конечно, разобьет, но свободным он станет лишь тогда, когда освободит свою землю от жидо-большевиков, восстановит храмы и разрушит концлагеря… Ты пришел сюда сражаться – так сражайся же! Вся Россия перед тобой, и каждое поле ее – поле сражения».
Подполковник не знал, о чем думает каждый из его легионеров. Но отлично понимал: они ни в коем случае не должны знать, о чем думает он. После того как отряд раскололся и группа подполковника Иволгина осталась по ту сторону Волги, Курбатов поставил условие: за все время следования – никаких воспоминаний, никаких душевных самоистязаний, никакой доморощенной слюнявой философии. Они нацелены только на схватку с врагом и в разговорах обмениваются только тем, чем необходимо обмениваться перед очередной операцией.
Князь отдавал себе отчет в том, что сохранить группу, поддержать ее боеспособность он мог, только удерживая ее на грани воинского самоотречения. Вот почему на каждую схватку настраивал себя и своих легионеров, как на бой гладиаторов.
– Справа от нас – остатки переправы, – вернулся он к своим бойцам тем прежним, несгибаемым князем Курбатовым, каким они его знали. – Сейчас мы спустимся туда и сколотим плот…
– Если будет из чего, – лениво проворчал Радчук.
– Я сказал: мы спустимся к переправе и смастерим плот. К ночи мы должны переправиться через Дон и хотя бы километров на двадцать уйти от него в сторону Украины. Входить в Украину будем севернее Харькова, где начинаются леса Сумщины, – возрождал он в памяти данные карты. – Если во время оккупации этого края немцами там действовала целая партизанская армия, сможем действовать и мы.
– Есть ли смысл идти в Украину? – спросил Власевич, неохотно поднимаясь со своего тронного пня. – Не лучше ли спуститься вниз по Дону да попробовать поднять казачков? Вспомните старика-казака, что показывал дорогу сюда. Целые отряды казаков с Дона и Терека против коммунистов пошли. Значит, жива еще вольница, жива!
Курбатов молча смерил поручика оценивающим взглядом, как бы прикидывая, способен ли он, в самом деле, остаться здесь, чтобы поднять казаков, и, так и не утвердившись в окончательном мнении, приказал:
– К переправе, поручик, к переправе…
Солнце уже клонилось к закату, охлаждая и без того холодноватую донскую воду. Хотя сапоги и одежда уже основательно промокли, стрелков это не останавливало. Не имея никаких инструментов, они тем не менее отрывали от настила бревна и вязали их кусками проволоки или сбивали поперечинами, используя ржавые гвозди, которые удавалось извлекать из колод. Затем Власевич принес четыре небольших вязки камыша, а Радчук превратил куски досок из бортов разбомбленной машины в весла – и плот можно было спускать на воду.
– Красные! – неожиданно разрушил эту созидательную идиллию капитан Кульчицкий, отправившийся на вершину ближайшего холма, чтобы там, у полузасыпанных окопов, поискать еще что-либо подходящее. – На машине. Человек десять! – сообщил он, сбегая к реке. – Движутся сюда.
Гул мотора уже доносился из-за перелеска, но у диверсантов еще оставалось несколько минут. Курбатов не сомневался, что эти, на машине, едут по их душу. Но что можно было предпринять? Они еще успели бы столкнуть плот на воду, однако он способен был удержать максимум троих. Ведь рассчитывали-то преодолеть реку за две ходки.
– Бери двоих, командир, и отходи, – предложил Власевич, пристраиваясь со своим карабином у подбитого немецкого танка. – Мы с Радчуком прикроем.
– Поздно, на плаву перестреляют. Радчук, за мной! Обойдем их по кромке берега и попробуем ударить с тыла. А вы подпускайте поближе…
– Только то и делаем, что подпускаем поближе, – заверил его Власевич.
Очевидно, это пришел по свою погибель какой-то отряд самообороны или местные истребители… Пробираясь по оврагу к машине, Курбатов видел, что высадившиеся из нее мужики были одеты в какое-то полувоенное отрепье и пребывали в том возрасте, в котором уже и в ополчение принимают неохотно. И только однорукий, что командовал ими, выглядел совсем молодо, судя по всему, списанный подчистую сержант.
– Вон тамычки, у тех бугорков, залечь! – сипловатым голосом командовал он своим воинством. – Я их сам проверю. Может, и не диверсанты они вовсе.
– Как узнаешь-то? – поинтересовался один из истребителей. – Думаешь, они без документа? Так они тебе и скажут! А документ – он завсегда при них…
Переговариваясь, мужички прошли в трех шагах от засевших стрелков – гурьбой, словно поспешили в питейную лавку за несколько минут до ее закрытия.
– Гранат у них наверняка нет, – прошептал Радчук.
– Дробовиками воюют, – презрительно поддержал Курбатов. – Надо бы убрать водителя, чтобы ни один не сумел вернуться. – И, тронув поручика за плечо, указал рукой на вышедшего из кабины шофера.
