И следующим утром Маня отправилась на Атлантику. Она доехала до небольшой деревушки, которая притаилась на северном берегу Лонг-Айленда. Оставив машину на парковке, Маня побродила по улочкам этой деревушки, зашла в несколько лавочек, где торговали безделицами ручной работы, а потом вдруг, потерявшись в пространстве, набрела на внезапно появившийся из ниоткуда парк. Вернее, сам парк располагался на вершине холма, а в низинах этот холм был окружен густыми, почти сказочными лесами. А за лесом – покуда видел глаз – расстилался темно-синий океан. Атлантика. Дыхание океана ощущалось далеко, и его сила сообщалась и воздуху, и лесу, и небу, и ей – Мане…
Она в течение секунды влюбилась в это место. Она села на траву и… просидела на этом холме, глядя на лес и на океан, несколько часов.
На следующий день Маня снова вернулась в тот парк, а потом и на следующий день. И почти все оставшиеся дни своего пребывания в Нью-Йорке она провела в этом волшебном парке, откуда был виден и слышен темно-синий океан. Порой она бродила по округе и однажды набрела на старинный порт, где был открыт музей, в котором почти не было посетителей, и от этого здесь было уютно и тихо. А по соседству располагались винодельни, пивоварни и лавки, где продавались фрукты, сыры, паштеты и прочие атрибуты беззаботной вкусной жизни. А за всеми этими лавками было лавандовое поле, еще дальше – фермы, где на зеленой траве паслись овцы и коровы.
Из этой точки весь мир казался тихим и безмятежным – как тихим и безмятежным был океан в течение всех этих дней. Но однажды задул сильный ветер, он принес Мане беспокойство и тревожные мысли о будущем. Цвет океана был почти черным, волны – довольно высокими и грозными, и Маня, сидя на вершине «своего» холма и глядя вдаль, вдруг почувствовала страшное одиночество. Она могла бы позвонить детям, но ей отчаянно не хотелось слышать голос Максима, и тогда она вспомнила о матери.
Маня достала телефон и набрала ее номер. Маня совсем забыла, что в Москве была ночь, но, к счастью, мать не спала.
– Мама, я в Нью-Йорке, – сказала Маня без предисловий.
– Это любопытно, – рассеянно ответила мать, которая только что явно читала или писала свои конспекты.
– Дети виделись здесь с отцом, а потом он увез их с собой на Дальний Восток. А я вот осталась и уже больше недели сижу на берегу и смотрю на океан.
– Как любопытно, что ты в Нью-Йорке! – снова повторила мать. – Тогда прогуляйся по городу и посети Бруклин. Там родилась твоя прабабка. Целую тебя, дочь, у меня есть еще дела!
– Подожди, мама! Стой! Не клади трубку! Как это «там родилась твоя прабабка»?! Какая прабабка?! Они же все были из Москвы, ты же сама говорила…
– Бабка твоего отца родилась в Нью-Йорке, – буднично, как будто речь шла о покупке хлеба, пояснила мать, – мне твой отец рассказывал когда-то по секрету. Потом их семья по какой-то причине вернулась в Польшу, потому что они жили там до этого. Вернулись из-за того, что начиналась Первая мировая и им нужно было решить какие-то вопросы в Польше. Да, точно, они жили на востоке Польши. В той самой части, которая потом отошла Советскому Союзу… Забавно, они говорили по-польски и на идише… Русский им пришлось учить позже… Бабку и деда, кажется, звали Натан и Хася. А родителей – Арон и Сара… Борис меня с ними так и не познакомил… Может быть, потому что не успел… А может быть… Ладно, не будем об этом…
– Мама, – ошалело произнесла Маня, – Польша, Нью-Йорк… Почему ты мне раньше никогда этого не рассказывала?!
– Потому что ты раньше не бывала в Нью-Йорке, – резонно ответила мать, – к тому же речь раньше об этом у нас не заходила.
– А Бруклин… Мам, это тот самый район?
– Да, район Нью-Йорка. Там, в Бруклине, до сих пор, наверное, есть этот дом, где они жили. Хотя я точно не знаю. Ладно, дочь, целую! Пока! Не трать деньги!
Голос матери растворился в пространстве, а изумленная Маня замерла с телефоном в руке.
И хоть она была вне себя от злости и на мать, и на отца, и вообще на всех, кто… Да ладно!
Следующим утром Маня рванула в город. Она приехала в Бруклин и стала кружить по району. Она жадно рассматривала дома и людей и все больше чувствовала какое-то странное возбуждение. Пока не поняла, что это была ярость. Чудовищная ярость на ее отца. Которую сейчас, прямо сейчас, она обязательно должна была отправить по адресу.
Она еле-еле нашла спокойный уголок вдали от толпы, которая шумно неслась по улице на огромной скорости, достала свой мобильный телефон и судорожно начала искать в записной книжке израильский номер ее отца, который она очень давно записала в свой телефон.
Найдя номер, Маня нажала кнопку вызова и через несколько секунд услышала мягкий, красивый мужской голос:
– Шалом.
– Простите, кажется, я не туда попала, – испуганно промямлила Маня, испугавшись незнакомого слова.
– Алло, говорите. Я также говорю и по-русски, – ответил голос ласково и терпеливо.
– Это… это Борис?.. Борис Аронович? – спросила Маня, ощущая ужас от того, что она делает.
– Да, я Борис Аронович, простите, говорите! Вы по какому вопросу, просто здесь, у нас, уже очень поздно…
