Амин, несясь по плохой проселочной дороге, к счастью, увидел маленькую заправку с неизвестным названием на окраине небольшого населенного пункта. Он быстро залил полный бак бензина и повернул на трассу, ведущую в Москву. По трассе он понесся, как никогда жизни. И уже предвкушал встречу с Машей, но тут его новая, отличная, дорогая машина задергалась, зачихала и… заглохла на полной скорости. Быстро отреагировав, Амин моментально переключил коробку передач на нейтральный режим и, цепенея от ужаса, кое-как покатился к обочине.
Остановившись на обочине, он попытался еще раз завести двигатель, но машина несколько раз судорожно дернулась и больше на усилия своего хозяина не реагировала.
Амин выскочил из машины, в ярости ударил ногой по колесу и… заплакал как мальчишка. Сегодня судьба взяла над ним верх.
Прождав помощи до утра, Амин сдал машину в автосервис, и через сутки он уже мчался в Германию, мечтая только об одном – работать и ни о чем и ни о ком не вспоминать.
Всякий раз, когда Маня возвращалась из путешествий, она чувствовала обновление и надежду на лучшее. Вот и теперь, вернувшись из Нью-Йорка и придя в себя после смены часовых поясов и событий, которые произошли с ней там, Маня чувствовала, что она просто обязана что-то изменить в своей жизни.
Ее первый в жизни разговор с отцом был странным: она точно помнила, что позвонила ему, потому что чувствовала ярость. Ее тело и душа уже были не в состоянии вместить в себя эту ярость, поэтому ярость требовала выхода. Столько лет Маня копила ее! Порой в детстве, да и потом, она ощущала эту ярость как огромный котел с кипятком, который бурлил внутри.
Однажды, в свой день рождения, ощутив этот кипящий котел злости на отца внутри, она даже сказала Кире, что не может терпеть этот жар гнева. Тот усмехнулся, а потом сказал Мане, то ли чтобы успокоить ее, то ли чтобы поддразнить, что Маня, по всем законам физики, должна была бы носиться по воде со скоростью пятьдесят узлов в час, потому что внутри ее притаился двигатель от парохода.
Так что Маня позвонила отцу, чувствуя весь этот многолетний гнев. И странным оказалось то, что гнев очень быстро превратился в целый ниагарский водопад слез, который притаился в ее душе. А потом слезы превратились в целый котел горькой тоски, а потом, в самом конце разговора, когда ей совсем не хотелось отключаться, тоска превратилась… еще во что-то… Отчего заканчивать разговора ей не хотелось, потому что отец… папа… оказался… таким… теплым. Его голос был теплым, его слова были теплыми, его приглашение тоже было теплым. И ей хотелось прямо оттуда, с оживленной нью-йоркской улицы, рвануть к нему, в ту неизвестную ей страну, где он живет! Нет, даже так: сгрести детей в охапку, взять Варю и всем вместе рвануть туда!!!
Но вот сегодня, когда она снова очутилась дома, среди своих вещей, среди своего полного одиночества, она почему-то… опять чувствовала злость на отца.
«Да, Маня, ловко тебя объехали на кривой кобыле, – думала она теперь о разговоре с отцом, – сказали пару ласковых слов, а ты и поплыла… уж… дура дурой».
Его предательство теперь стало ей еще ясней, ярче, сильнее.
«К тому же ехать в Израиль – это целая история! Нужно покупать дорогие билеты… И если что-то пойдет не так, то нужны деньги на гостиницу… Вот будет смешно: приехать всей оравой к отцу и, когда что-то пойдет не так, всей оравой брести в гостиницу!»
Но все же… Пусть она снова злилась на отца, пусть не верила ему, все же было что-то новое после ее возвращения из Нью-Йорка.
Во-первых, ей больше хотелось понять, каково ее призвание. Потому что всю жизнь она чувствовала себя жертвой обстоятельств: ее несло в ту сторону, в которую дул ветер, при этом вопрос: «Кто же я такая и что я ищу?», все больше овладевал ею.
А во-вторых, ей совсем не нравилось жить одной. Ей был нужен мужчина. Тот мужчина, которого она могла бы выбрать сама и на которого она могла бы положиться!
Пройдя через все события жизни, она решила, что больше не должна попасться ни в одну ловушку, расставленную судьбой: она больше не выйдет замуж так, как вышла за Максима. Сейчас, вспоминая то, как он сделал ей предложение, она покрывалась ледяным потом. И ладно бы он на самом деле был таким, каким ей тогда казался, – человеком сухим, ледяным, деловым, бессердечным и так далее. Но с Дашей-то он был совершенно другим! Куда девался его ледяной тон?! Где была его холодность, когда он смотрел на свою Дашу влюбленными глазами?! Получается, что она, Маня, одним своим существованием нормального мужчину превращала в сухаря, в ледяной столб?!
Нет, Маня, больше такому не бывать! Она совершенно точно решила, что мужчина, которого она найдет, должен ее желать. Желать так, чтобы дым стоял от их ночей любви! Он совершенно точно должен был быть влиятельным и серьезным (например, ей больше не хотелось нарваться на такого жалкого человека, как Саша).
