Маня понимала, что нужно уходить, спасаться, но никак не могла найти на это силы. Вместо этого она пыталась обойтись полумерами: она говорила ему, что хотела бы возобновить свою работу, так как у него теперь сложно с финансами, но он воспринимал это как упрек в его несостоятельности и по-прежнему не желал об этом слушать.
Ночей любви у них больше не было. Леонид часто уезжал под вечер и возвращался только утром или вообще на следующий вечер, и у Мани появилось подозрение, что у него кто-то есть.
Настало очередное ледяное зимнее утро. Маня проснулась одна в своей постели, так как Леонид этой ночью в очередной раз не ночевал дома. Детей тоже не было дома: накануне она отвезла их в гости к матери.
Ей было зябко, она дрожала. Она спустилась на первый этаж и взяла большой пуховый платок. Еще живя с Максимом, она хотела выбросить этот платок: старый, с вылезшим пухом, еще бабушкин. Но почему-то не выбросила. И теперь, в этом огромном доме, самом большом в их поселке, где было решено (ею же, в целях экономии) топить не во всех комнатах, было так холодно и неуютно, что только этот платок и спасал ее.
Она накинула платок на плечи, и внезапно появившаяся дрожь так же быстро исчезла.
Маня перевела дух и выглянула в окно. Этот короткий зимний день только начинался: на горизонте горела красно-желтая полоска, освещавшая аккуратный сад (приведенный в порядок ее руками), окружавший дом со всех сторон.
Она поднялась на третий этаж, в верхнюю гостиную: ей хотелось посмотреть на окрестности с высоты. С этого ракурса поздняя яркая рассветная полоска на горизонте смотрелась неуместно радостным ярким пятном и освещала все эти дорогие дома. Их стекла бриллиантово блистали, чугунные ограды с причудливыми узорами радовали глаз, а красные и желтые черепичные крыши делали всю округу похожей на сказочный городок. А в самом дальнем уголке поселка был их форпост – пункт охраны, который сюда, в святая святых приличных людей, пускал только своих.
Когда она только переехала сюда, в дом Леонида, каждый раз, когда она видела этот пункт охраны и людей в серой форме, обращавшихся к ней очень почтительно и по имени-отчеству (Мария Борисовна!), чувствовала радость. Даже триумф.
Она поежилась.
В ту же секунду она увидела соседку Карину, которая везла на санках маленького сына в детский сад. Обычно его водила няня, но порой Карина любила прогуляться до детского сада. Каринин сын выгибался, капризничая, а Карина весело покрикивала на него так, что было слышно Мане, у которой на глаза моментально навернулись слезы, и невидимый камень лег ей на сердце.
Маня проплакала весь день, ей было жаль ее детей, которые из-за нее оказались заложниками этой ситуации. Она плакала и по себе, и по всему, что она потеряла в пылу этой дьявольской гонки за призрачным, так и не наступившим счастьем: по ее подругам – Валечке и Лизе, которых она так давно не видела и не слышала, по задушевным разговорам с матерью, Варей и Кирей и…
И в тот момент, когда этот зимний день погас, так рано и так безвозвратно, внизу хлопнула входная дверь.
Она спустилась в холл. У двери стоял Леонид.
– Послушай, – сказала Маня робко, – я думаю, что мне все же нужно чем-нибудь заняться… Мне нужно заняться работой, потому что я…
И она вдруг увидела, что лицо Леонида покраснело от ярости, он весь затрясся и заорал чудовищным голосом:
– А я думаю, что тебе отсюда нужно убираться!!!
– Почему «убираться»? – еле дыша от страха, спросила Маня.
– Ты сама знаешь, почему! Потому что мне надоели эти чертовы проблемы. Мне надоело твое нытье! Убирайтесь отсюда все! Сейчас же!!!
И прежде чем Маня успела опомниться, он схватил ее и вышвырнул за дверь. На февральский мороз. В одном домашнем платье и с бабушкиным платком на плечах.
Маня поднялась, не понимая полностью, что только что произошло. Она поняла, что только что упала и больно ударилась коленом и головой. Тут же ощутила, как сильный мороз моментально оглушил ее и сковал по рукам и ногам.
Она, еле доковыляв до входной двери, начала колотить в нее изо всех сил. Но Леонид не открыл.
Маня с трудом дошла до флигеля охраны, постучала в дверь и, когда охранник открыл ей, она, чувствуя сильную слабость, качаясь, вошла внутрь и упала в обморок.
Ранним апрельским утром две тысячи восьмого года доктор Амин Альсаади проснулся в прекрасном настроении. После целой недели напряженной работы в кардиологическом центре впереди у него были два выходных. За окном распевал песни птичий хор, включая зеленых попугаев, которые вопреки всем законам природы жили в дюссельдорфских парках как на своей австралийской родине. Солнце светило ярко, и в приоткрытые окна веяло ласковым теплом и свежестью.
Амин любил весну в этих краях: она наступала всегда без опозданий и вдохновляла его на новые свершения. Что бы ни происходило вокруг.
Амин сварил себе крепкого черного кофе в маленькой турке, подаренной ему матерью в прошлом году. С удовольствием выпил его и решил, что сегодня он просто поплывет по течению, как давно и мечтал. И этому плаванию он отведет всю первую половину дня.
