Но все же ее Маня отличалась от множества других людей. Она была… светлой. Почти святой. Да-да, в последнее время у Людмилы стало появляться внутри это слово – «святая». Сначала она гнала его от себя, потому что трудно было придумать что-то более нелепое, чем это. Какая там святая? Все эти Манины драмы и нелепые эксперименты над своей жизнью словно ничему ее не научили… Да! Жизнь ее дочери была похожа на странный фильм, снятый ни на что не годным режиссером, в котором главная героиня, пройдя через столько испытаний, вопреки всем законам драматургии, совсем не изменилась и осталась прежней – человеком-пушинкой, которую ветер жизни уносит все дальше и дальше…
Но все же порой, когда Людмила по утрам смотрела на голубоглазую, хрупкую Маню, ей казалось, что Маня окутана сияющей, золотистой дымкой. И сквозь эту золотистую дымку проглядывали удивительные Манины черты: черты человека, глубоко доверявшего жизни, пусть даже и не осознававшего этого. Маня, по совершенно непонятным Людмиле причинам, все-таки была открыта всему, что жизнь ей преподносила: ни одно предательство не ожесточило ее, не превратило ее в человека с ледяным, злым сердцем. Более того, в этом поиске любви она была не просто женщиной, которая искала своего счастья, она искала этой любви для всех: для себя, для ее семьи, для всего мира.
Именно Маня разыскала отца, вышла с ним на связь. Именно Маня вывела свою мать, Людмилу, из этого вечного анабиоза нелюбви и одиночества. Именно Маня побывала в Нью-Йорке – в месте, помнившем ее забытых предков. Ее дочь, сама того не подозревая, находясь в бесконечном поиске любви, собирала свой род как пазл, как мозаику, связывала воедино всех, кто рассыпался, растерялся по миру… И, кажется, выбилась из сил на этом длинном пути…
От этой мысли Людмила заплакала. Этим летним вечером ее вдруг охватил ужас от того, что она много лет думала о дочери как о слабой и бесхарактерной, и тем самым много лет предавала ее. Она предавала своего ребенка, не видя, какой труд Маня проделывала на протяжении этих многих лет.
Людмила закурила, заходила по комнате суетливыми шагами, потом затушила папиросу, которая сейчас так мешала ей думать о чем-то – самом важном. И вдруг она поймала себя на желании прямо сейчас позвонить Борису – Маниному отцу, человеку, после которого она так и не смогла никого полюбить, как ни пыталась… Позвонить ему просто так, без всякой видимой причины…
Но, кажется, причина все-таки была: возможно, Маня выбивается из сил, не отдавая себе отчета, не находит покоя из-за того, что в той мозаике, в том пазле, который она с таким упорством собирала, не хватало единственного и самого главного элемента – хоть какой-то, пусть тонкой, как волос, связи между ее матерью и отцом.
Но Людмила знала, чувствовала, что эта связь была! Ее любовь к Маниному отцу за столько лет никуда не делась! Она не уменьшилась, не исчезла, хоть Борис однажды просто пропал из их жизни. Эта связь не исчезла, пусть прошло столько лет и каждый из них хлебнул столько горя!
Поэтому долг Людмилы сейчас заключался в том, чтобы помочь своей дочери, которая сражалась за воссоединение своего рода в полном одиночестве, теряя силы…
Людмила набрала номер Бориса, но тут же испугалась этого своего порыва и хотела положить трубку. Но не успела. Она услышала его голос.
– Да, слушаю, – ответил тот самый голос.
– Это Людмила… То есть одна из твоих Людмил, – иронично добавила Людмила.
– Я рад тебя слышать… очень рад, – сказал Борис.
– Я беспокою тебя… через столько лет, но я звоню не ради себя или тебя…
– Люда… – тревожно сказал Борис. – Все в порядке с детьми, с тобой?
– В порядке.
– Спасибо, что ты позвонила. Я долго ждал этого разговора с тобой. Просто я не знал, как… – глухо проговорил Борис.
– Подожди, Борис, – остановила его Людмила, боясь, что то чувство, которое заставило ее позвонить ему, испарится без остатка, исчезнет, завязнет в пустой болтовне. Потому что если сейчас вдруг забудется то, что она поняла сегодня о своей дочери и о себе, то тогда…
– Люда, я так рад слышать твой голос, – сказал Борис.
– Рад слышать голос? Тогда хочешь, я тебе спою? – улыбнулась Людмила.
Людмила почувствовала, что Борис тоже улыбнулся. У нее на душе потеплело.
– Знаешь, наша Маша… – начала Людмила и запнулась, не зная, как продолжить.
– Что с ней? Она здорова? – снова всполошился Борис.
– Теперь да, – неопределенно ответила Людмила. – Только вот мы – и я, и ты – сделали все, чтобы наша дочь считала любовь болезнью или чем-то в этом роде…
– Я немного знаком с ее бывшим мужем и могу сказать, что…
– Речь не о нем, – перебила его Людмила.
– Тогда о ком?
– О Маше и человеке, которого она любит.
– Кто этот человек? – осторожно спросил Борис.
– Он ливанский врач, живет в Германии. Амин. Это долгая история. Он араб. Понимаешь? Он араб.
И в эту секунду Людмиле стало легко: ей показалось, что они никогда не расставались: сейчас они словно продолжали разговор об их младшей дочери, обычный разговор, начатый за завтраком или на прогулке.
