Но перед ней сидел Амин, ошарашенный, но не сломленный, и совершенно не желал сдаваться, потому что он, юный, неопытный, был склонен считать, что он один в состоянии преодолеть эту арабо-израильскую проблему, которую не в состоянии преодолеть профессиональные дипломаты, военные и целые правительства.
И тут у нее в голове мелькнула сумасшедшая идея:
– Амин, а Маша говорила, что у нее уже был муж, недолго, и что она все еще официально замужняя женщина?
Изумленный Амин встал со стула, снова сел, снова встал… Он посмотрел в упор на Людмилу и совсем страшным голосом спросил у нее:
– Это правда?
– Правда, – мгновенно солгала Людмила. – Вы можете прямо сейчас позвонить ей и спросить. Или вы можете поехать со мной прямо сейчас к нам домой, и я покажу вам документы!
– Нет, я не поеду с вами. Мне достаточно вашего слова, – почти прошептал Амин, но в его глазах Людмила увидела короткий всполох ослепительной ярости.
«Такой зарежет ножом не моргнув глазом!» – подумала Людмила про себя, не осознавая, что это она только что воткнула нож в спину судьбы своей дочери. Совсем так, как это сделала когда-то ее соперница, которую тоже звали Людмила.
Наутро Амин улетел домой, забрав с собой все свои вещи и документы. С тем, чтобы больше никогда не возвращаться в Москву и продолжить учебу в Германии, рядом с семьей.
Через четыре дня, когда Маня вернулась с работы, мать сказала ей между делом, что звонил Амин и просил передать ей, что его родители против их брака и поэтому их свадьба не состоится.
Мать надеялась, что Маня немного поплачет и успокоится, но Маня не плакала. Она вскрикнула, услышав эту новость, как от неожиданного удара, и… слегла.
Около недели она ничего не ела, только время от времени делая пару глотков воды. Она лежала в постели лицом к стене. Мать умоляла съесть ее хоть кусочек, и варила ей то супы, то каши, а то покупала разные разносолы, при этом пытаясь хоть как-то разговорить ее, но Маня не хотела ни разговаривать, ни есть, ни жить. Она не задала матери ни одного вопроса, поверив ей, что Амин, ее любимый жених Амин, действительно мог так с ней поступить.
Недели через три мать совсем забеспокоилась о здоровье дочери и позвала домой свою приятельницу Елену Павловну, врача-невропатолога. Врач осмотрела Маню, потом заперлась с Людмилой на кухне и с пристрастием начала выспрашивать, что случилось.
Людмила выложила ей официальную версию, но Елена Павловна, выслушав Людмилу, задала ей несколько вопросов:
– Амин действительно позвонил и сказал тебе это?
– Нет, – спокойно ответила Людмила.
– То есть ты решила спасать дочь от неправильной любви? Хорошо, ничего не скажешь, – разочарованно ответила Елена Павловна, – если ты знаешь, что делаешь…
– Я знаю. Я мать, – ответила Людмила.
– Оставь меня с Машей наедине, – холодно сказала Елена Павловна.
Мать осталась на кухне, а Елена Павловна заперлась с Машей в комнате. Судя по звукам, доносившимся из Машиной комнаты, Елена Павловна что-то долго тихо говорила Маше. Потом время от времени Людмила стала различать слабые реплики Маши, потом вдруг внезапно раздался Машин крик, а после то ли звуки борьбы, то ли грохот упавшего стула, и в самом конце Маша начала громко рыдать и что-то кричать.
В течение нескольких минут сердце Людмилы сжималось от ужаса, потому что она никогда не слышала, чтобы ее дочь так плакала.
Людмила то и дело сама себе твердила как молитву: «Я делаю это для ее блага… Я делаю это для ее блага». Потом наконец Маня стала плакать тише и тише, а потом и вовсе в соседней комнате воцарилась тишина.
Спустя примерно час Елена Павловна вышла из Машиной комнаты.
– Люда, я дала ей кое-какие успокоительные, а тебе даю сейчас рецепт. Купи ей эти таблетки, пусть принимает их некоторое время. Завтра пришлю к Маше медсестру из поликлиники, ей поделают уколы, девочке надо немного восстановиться. А тебе я скажу вот что: есть все-таки грань, которую переступать нельзя.
– Спасибо, – тихо ответила Людмила. – Что ты ей сказала?
– Я ей сказала, что в жизни все не так, как кажется. И тебе я скажу то же самое. Я пойду. И звони, если Маше потребуется еще моя помощь, – ответила Елена Павловна, сделав акцент на слове «Маше».
Это был сентябрь тысяча девятьсот девяносто пятого года. Маня брела по Кутузовскому проспекту, не в силах вернуться домой, где мать наверняка спросит, что она думает насчет работы или дальнейшей учебы.
После истории с Амином Маня бросила работу и ничем не хотела заниматься. Так что год с лишним она ничего не делала, кроме того, что с утра до вечера смотрела телевизор, выключая его во время новостей, в которых говорилось о событиях в Ливане (которых в этом году было особенно много); иногда она читала книги и время от времени слушала магнитофонные записи. От нечего делать она начала курить. И теперь порой они дымили в кухне вместе с мамой, хотя маме это и не нравилось. Иногда встречалась с Лизой и Валечкой. Хотя с ними встречаться ей хотелось меньше всего, потому что снова она казалась себе несчастливой, неуспешной и неталантливой.
