Мать, видя Манино безделье, все чаще настаивала на том, чтобы Маня пошла куда-нибудь учиться. Но Мане, после такого чудовищного окончания этой истории с Амином, ничего не хотелось. И работа, и учеба казались ей тогда бессмысленным времяпрепровождением. Да и вся жизнь казалась ей абсолютно бессмысленной.
Раньше весь смысл для нее заключался в том, что она, Маня, принадлежала Амину: порой Лиза даже подшучивала над ней, что Маня, как чеховская Душечка, забыла свои интересы и наполнилась его, Аминовым, содержанием. Маня даже тогда из-за этого поругалась с Лизой, но потом все же согласилась с ней. Ну в самом деле, что было плохого в том, чтобы безраздельно принадлежать мужчине и мечтать стать его женой – родить ему детей, быть его правой рукой и не иметь никаких собственных амбиций? Теперь же, без него, весь ее мир был пустым – как квартира, из которой вывезли всю мебель и в которой остались только окна и эхо.
Так что теперь Маню ничто не интересовало, не радовало и не огорчало. Это был год ровного, безэмоционального проживания действительности, только и всего.
Елена Павловна, теперь уже бывшая приятельница ее мамы, ей очень помогла и лекарствами, и беседами, которые в ту пору у них бывали время от времени. Весь тот год Елена Павловна принимала Маню у себя в кабинете, в поликлинике, где она работала.
Разговоры, которые бывали между ними, действовали на Маню удивительно умиротворяюще. Порой они говорили о каких-то незначительных вещах: о Маниных воспоминаниях из детства, о ее несбывшихся мечтах, о каких-то Маниных школьных подружках.
Конечно, они много говорили об Амине, хотя порой Мане эти воспоминания давались очень тяжело: боль потери немного притупилась, но Маня не могла говорить об их разрыве без слез.
«Почему он бросил меня?», – раз за разом спрашивала Маня. «Он тебя не бросал!» – раз за разом отвечала ей Елена Павловна.
А однажды Елена Павловна сказала Мане очень чудную вещь. Она взяла с полки толстый том какого-то словаря, сдула с него пыль, почитала и произнесла загадочным голосом: «Тут говорится о том, что слово „бросить“ когда-то означало „сбивать головки у льна“! Только подумай, Маша! Тут вообще не идет речи о мужчинах и женщинах! Только лён!»
Порой Маня и Елена Павловна говорили о Манином отце, вернее о каком-то абстрактном отце, о котором Маня всегда мечтала и которого у нее не было. И, говоря об отце, Маня, словно забыв про лён, спрашивала то же самое: «Почему он бросил меня?» А Елена Павловна снова отвечала ей: «Он тебя не бросал».
От этих на первый взгляд бессмысленных диалогов Мане со временем стало легче. И когда они говорили о судьбах женщин ее рода (а это всегда были грустные истории об одиноких женщинах – из поколения в поколение), то Мане казалось, что каждая из них спрашивала ее: «Почему он бросил меня?», и теперь уже Маня, стараясь утешить их и внушить им надежду на лучшее, твердила как заклинание: «Он не бросал тебя… Он не бросал тебя… Ты ведь не лён». И женщины рода слушали ее, даже мама, даже бабушка, и с благодарностью кивали в знак согласия с ней, с Маней.
Время от времени Елена Павловна говорила с Маней о том, что любовь всегда есть в самом человеке, и порой даже никто рядом и не нужен, чтобы чувствовать эту свою любовь.
Елена Павловна словно заставляла Маню знакомиться с миром и с самой собой заново. Но чем больше Маня знакомилась сама с собой, тем больше ей казалось, что она все меньше знала себя. И когда она призналась в этом Елене Павловне, та только заулыбалась и поздравила ее с этим.
В тот день это была их последняя встреча перед отпуском Елены Павловны. Елена Павловна, в красивой черной юбке и в замшевых черных туфлях с ремешком вокруг щиколотки, с красиво уложенными вокруг головы золотистыми волосами, много улыбалась и бесконечно говорила, какая Маня талантливая, какое у нее доброе сердце, и как сильно она, Маня, умеет любить, и как это важно для мира, в котором любовь то и дело подменяется чем-то иным.
Маня слушала ее, и ей казалось, что дело действительно обстояло так. А потом ей стало казаться, что минута-другая – и Елена Павловна встанет и начнет танцевать танго и научит Маню танцевать танго.
– Так, может быть, ты хочешь сейчас встать и станцевать танго? – вдруг спросила Елена Павловна, словно проникнув в Манины мысли.
– Я? Я хочу быть кому-то нужной прямо сейчас, – ответила Маня и, сама того не желая, заплакала.
– Ну так будь! Будь нужной прямо сейчас! – воскликнула Елена Павловна.
– Кому? – отчаянно выкрикнула Маня.
– Кому-нибудь, кому ты нужна, – с улыбкой ответила Елена Павловна, – хотя бы самой себе для начала.
– А как же Амин?! Как же Амин?!
– Амин? Амин существует. И кто знает, если Маша вдруг найдет себя, то, может быть, и Амин снова найдет Машу? – предположила Елена Павловна.
Маша разрыдалась: и это было похоже на то, как долгожданная гроза загремела и засверкала над городом, измученным непереносимым зноем, и пролилась наконец на головы людей потоками живой прохладной воды.
