Но при всей радости, которую Маня испытывала, встретившись с Кирей и Варей, ей снова, как в детстве, показалось, что она проигрывает им – и в решительности, и в дальновидности, и еще в чем-то. Сейчас, прямо на ее глазах, они смело вершили свои судьбы, не боясь менять привычное течение жизни. Глядя на них, можно было поверить, что жизнь – это просто цепочка поступков, совершаемых человеком по своей воле. А Мане казалось (особенно сейчас, когда она была со своими детьми в доме, где прошло ее детство), что судьба – это рельсы, а она – тяжелый поезд, который управляется волей машиниста.
Отцу они так и не позвонили и не написали. Словно они с сестрой забыли и о его существовании, и о своем общем решении связаться с ним. Страх взял над ними верх.
Наступил октябрь. Маня так и не нашла новую няню, хотя изо всех сил старалась ее найти. Ни одна из них не была похожа на Марину, на которую Маня все же злилась за то, что она так внезапно ударилась в любовь, хотя Маня и понимала, что Марина была просто находкой для Кири, который, как казалось раньше, до встречи с Мариной, решил прожить свою жизнь в одиночестве. Теперь они готовились к свадьбе, хотя соблюдали приличия: пока Марина жила в доме у бабы Капы и только встречалась с Кирей, как самая обычная классическая невеста.
Варя и в самом деле теперь работала в петуховской школе, преподавая биологию, химию и физику. Хотя Маня до последнего надеялась, что Варя пошутила про жизнь в Сибири и вот-вот передумает. Но школа действительно выделила ей недавно построенный дом, в котором даже были телефон и газ. Несколько раз в неделю она звонила Мане, что было гораздо чаще, чем когда Варя жила в Москве. Теперь сестры снова сблизились, как когда-то в детстве, пусть их разделяли тысячи километров, а Варя с утра до ночи работала в школе.
Еще она рассказывала Мане, что петуховский прораб Сергей Борисов, который занимался строительством новых коровников и зернохранилища, выписанный для такого случая из города, все чаще захаживал к ней – то гвоздь вбить, то репродукцию на стенку повесить. По словам Вари, это был простой, бородатый, жизнерадостный мужик с руками и головой, который, к Вариной радости, ни сном ни духом не подозревал о существовании каких-либо наук. Поэтому он сидел у нее по вечерам на табуретке, пил с ней чай и рассказывал ей свои сибирские байки, и тайно восхищался Вариной утонченностью и столичным образованием. Иногда он просил Варю почитать ему стихи на испанском языке, что Варя делала с превеликим удовольствием, к своему удивлению не вспоминая ни Москву, ни аспирантуру, ни вероломного Роберто.
Маня была занята детьми с утра до ночи. К тому же с наступлением холодов они начали часто простужаться, поэтому она не могла отойти от них ни на минуту. Пару раз она просила мать приехать посидеть с детьми, но Людмила Казаринова говорила, что если дочь хочет, то может привозить детей к ней, а сама она «на чужую территорию» не поедет.
Людмила не любила бывать у дочери, потому что всегда чувствовала себя там неуютно, даже если находилась там не дольше получаса. Зятя она недолюбливала, но была с ним подчеркнуто вежлива, правда, к счастью, высказывала она это только Мане, поэтому отношения зятя и тещи со стороны выглядели как приличные и полные взаимного уважения.
Маня по-прежнему считала себя плохой матерью, потому что она продолжала чувствовать постоянную усталость и собственную ненужность.
Максим все время работал и не думал что-то менять в семейном укладе. Напротив, он еще больше увеличивал дистанцию между собой и Маней. Доходило даже до того, что они могли не видеться целыми днями, потому что порой, в моменты рабочих кризисов, которых было немало, Максим ночевал в офисе и передавал Мане разные просьбы и поручения через шофера.
Маня тосковала. А порой ее охватывала настоящая ярость, которая налетала на нее внезапно, словно смерч.
Что-то подобное произошло в начале зимы. Двор был занесен снегом до самого верха их высокого забора.
Маня одела детей, чтобы выйти с ними на прогулку. Дети только выздоровели после очередной простуды и с радостью ползали по снегу. И тут она заметила, что они оба – и Лева, и Марк – едят снег. Горстями! И когда она прикрикнула на них, они начали глотать этот снег с еще большим задором.
И Маня вдруг, вспыхнув от неизвестно откуда взявшегося гнева, схватила детей и поволокла их домой. Она еле раздела дружно ревущих мальчишек, которые, вырвавшись от нее, начали крушить все вокруг – все, что видели.
И тогда Маню в ту же секунду охватила невиданная ярость. Она схватила Марка, начала трясти его в воздухе и кричать какие-то ужасные слова о том, как отвратительны мальчики, мужчины; кричать о том, что они только все разрушают, оставляя одни руины… И тут же она поняла, что единственное, что ей хочется с ними сделать, это… это… ей захотелось…
И тут она увидела ужас в глазах Левы, который еще никогда не видел маму в таком гневе и который пытался спрятаться от нее в шкафу, потому что… Боже!
