– Я верю тебе. – Саша вновь взял Манину ладошку в свою руку. – Я очень даже тебе верю. И знаешь, давай не будем говорить об этом. Мы ведь сегодня не для этого встретились, да? И вообще, пусть у нас сегодня не будет никакой истории. Но я тебе скажу, чтобы ты меня не боялась: я преподаватель, и мне только исполнилось тридцать. Я обычный одинокий мужчина маленького роста, с большим самомнением. В общем, классика. А сегодня такой холодный снежный день. И мне просто захотелось тепла.
Она внимательно пригляделась к нему и увидела только сейчас, что его губы – очень обветренные, немного потрескавшиеся, темно-красные. Саша был неаккуратно побрит – кое-где торчали островки щетины разной длины.
Мане вдруг стала неприятна мысль о том, что он в любой момент может ее поцеловать.
Саша словно прочитал ее мысли и сказал ей:
– Я не собираюсь вот так сразу впиваться в твои губы, хотя мне этого хочется больше всего на свете. Я хочу тебя обнять. Можно?
Маша кивнула в ответ. И Саша бережно, как будто Маша была из тонкого стекла, или даже нет, как будто она была из бумаги, обнял ее.
И Маня почувствовала его тепло. Ей всего на секундочку, крохотную секундочку, вспомнился Амин и его жаркие объятия, но ей удалось быстро прогнать Амина из головы и сосредоточиться на этом тепле. Ведь сегодня она именно за ним и пришла.
Так и началась эта их история, в которой Маня грелась, а Саша был влюблен в нее, как ни в кого в его жизни.
Саше очень быстро стало казаться, что Маня у него была всегда. В часы их близости она была бесподобной: она была для него и волной, и чайкой, и русалкой, и редким экзотическим цветком. В минуты наслаждения она мелодично стонала. Голос ее понижался до какой-то запредельной ноты, потом взвивался вверх и снова падал вниз. Горячее тело женщины, так быстро ставшей ему близкой и незаменимой, было настоящей стихией: оно то сворачивалось котенком у него на руках, то властно заключало его в кольцо, то легким ветерком касалось его кожи. В минуты отдыха Маня вставала на цыпочки, дотягивалась до высоко расположенной полочки с сигаретами (эту полочку Саша прибил над своей кроватью специально для нее), и в этот момент она становилась похожей на виолончель: тончайшая талия, округлые бедра, струны вен на подколенной впадинке… Саша не выдерживал: он целовал струны и замирал – и мир останавливался, и время переставало существовать. Маня садилась рядом, закуривала тонкую сигарету и рассказывала о своих детях.
Саша покорно слушал и, казалось, был даже не против, если бы эти дети носились вокруг него, спорили, дрались и мирились, и засыпали – голова к голове – где-то поблизости от него.
Эта женщина была нежной и простой. Но самое главное, она разрушила его мучительную тишину. Этого Саше было вполне достаточно. На первое время.
Еще ему казалось, что Маня все-таки любила своего мужа, хоть она и утверждала, что они живут вместе по какому-то недоразумению. Она упоенно рассказывала о его блестящей карьере, о его привычках… И, несмотря на это, Маня почему-то хотела уйти от мужа. Но, бросая даже мимолетный взгляд на своих малышей, на дом, созданный ее, Маниными, руками, она понимала, что не в состоянии бросить это все.
Однажды она рассказала Саше, что она ходила к самому дорогому, модному психоаналитику и, утопая в удобном кожаном кресле, вытирала слезы ароматизированным носовым платком и рассказывала о неудавшемся браке.
Аналитик морщил лоб и советовал стать разнузданной в постели. Такой разнузданной, чтобы муж забыл обо всем на свете. Но у Мани разнузданно не получалось. Просто потому, что муж с ней не спал. Все, на что ее муж был способен, – это детские ласки: перед сном муж гладил ее по голове, как дочку, как маленького котенка, и не видел в ней разнузданную жрицу любви. А она моментально засыпала после целого дня домашних хлопот и детских визгов.
Саша видел, что с ним у Мани было все по-другому. С ним она чувствовала себя целомудренной и распущенной, мудрой и непосредственной. С ним она примерила на себя все роли, которые всегда хотела примерить. И Саша был рад, что именно он выполнил эту роль – сделать ее женщиной, сделать ее свободной, сделать ее счастливой. И пусть он всегда говорил Мане, что хочет одного – чтобы она только была с ним счастлива, все же втайне он надеялся на то, что Маня однажды оценит его по-настоящему. И… выйдет за него, за Сашу, замуж.
Маня же хоть и купалась во всем этом блаженстве два раза в неделю в течение целых шести месяцев, не считала их связь чем-то долговременным. Более того, со временем в разговорах с Сашей она вдруг стала ловить себя на никогда ранее не испытанном желании говорить ему жестокие, колкие слова. Ощутив власть над ним, она невольно то и дело эту власть испытывала на прочность. Каждый раз, упоминая мужа, Маня видела, как Саше больно это слышать, но она продолжала говорить с ним о муже и порой даже о том, как ей хочется вернуть в свою жизнь сладкие супружеские моменты. Она вполне осознавала то, что делает, но искушение отомстить всем мужчинам, которые когда-либо в жизни обидели ее, брало верх.
