Маня насторожилась и замерла: неужели мать расскажет ей что-то об отце?! Маня этим летом много думала об отце и о том, что они с Варей так и не позвонили и не написали ему. Конечно, Варя полностью была поглощена своей новой сибирской жизнью, и ей было не до того, но Маня остро ощущала, что они просто обязаны позвонить ему, или даже поехать к нему, или хотя бы… хотя бы… узнать об истории любви отца с матерью.
– Мама, расскажи мне об отце, – тихо попросила Маня, – сжалься надо мной. Мне кажется, что если я узнаю, то…
– Наше знакомство с ним был фантастически красивым, – негромко отозвалась мать. – Он ведь и здесь, в Советском Союзе, был преподавателем физики в университете. Многообещающим, талантливым, красивым преподавателем. Мы поженились, вы с Варей появились на свет… Всё было впереди. Но ему пришлось уехать в Израиль, у него просто не было другого выхода… ради безопасности, вашей и моей. Такое случилось не только с ним, но со многими людьми… Я много лет злилась на него, на обстоятельства, но где-то в глубине души я знала, что мы с ним должны быть вместе, и что вы должны появиться на свет. Так что я ни о чем не жалею. Почти ни о чем…
Маня не верила своим ушам! Она подсела поближе к матери, а потом и вовсе положила голову ей на колени, чего не было между ними даже в Манином детстве. И мать не отодвинулась, не отсела от нее, а принялась теплой рукой гладить Манину голову и продолжала рассказывать об отце.
Маня слушала не шевелясь; чувствовала ладонь матери на своих волосах и тихонько, неслышно плакала сладкими, теплыми слезами оттого, что сейчас вдруг ей открывался совершенно новый мир, в котором она была любимой дочкой своей матери, которая сейчас впервые, не сдерживая своих чувств, дарила свою любовь и ласку только ей. И еще в этом новом мире у Мани постепенно появлялся отец, папа. Ей казалось, что сейчас, в полутьме ее спальни, в самом центре вырисовывались его контуры – сначала нечеткими, тонкими линиями, а потом этот рисунок постепенно становился объемным, живым, теплым… И вот уже Мане казалось, что отец начинает улыбаться ей и ее матери, двигается по комнате прямо к ней, чтобы поцеловать, обнять свою дочку…
Мать рассказала ей почти все: и о его бывшей любовнице Людмиле, и о ее угрозах, и о том, что Борис уехал однажды совершенно внезапно и до самого восемьдесят девятого года от него не было никаких известий. И еще она рассказала ей о том самом звонке и о том, как она жалела, что так холодно поговорила с ним и не дала ему объясниться.
– Что я могла поделать с собой? – сказала мать, сидя в сумерках, заполонивших комнату. – Я была так обижена на него… А в итоге оставила вас без отца.
– Мам, – прошептала Маня, – а если бы он позвонил сейчас и предложил бы тебе встретиться с ним, ты бы согласилась на эту встречу?
– Наверное, я должна уверенно сказать тебе, что согласилась бы… Но… я не уверена в том, что мне хочется возвращаться назад, в те страшные годы после его отъезда, когда я чего только не передумала. Да, конечно, обстоятельства были тяжелыми, но он словно сбежал от меня, от нас, словно не выдержал той ответственности, которую осмелился взять на себя… Но все же тогда, в восемьдесят девятом, когда он позвонил мне, я должна была выслушать его.
– То есть ты бы не встретилась с ним? – повторила Маня свой вопрос.
– Не знаю, Машенька, не знаю, – так же тихо ответила ей Людмила. – Я, наверное, не решилась бы. Испугалась.
– И я боюсь встретиться с ним, и Варя тоже… Мы не знаем, что говорить ему, что писать…
– Мы так оба виноваты перед вами! – проговорила мать. – И все же самое главное, что я поняла, – это то, что нам только кажется, что мы сами выстраиваем свою жизнь. В то время как жизнь – это то, что с нами происходит помимо нашей воли, по воле…
– Мам, мне сейчас так хорошо с тобой, – прошептала Маня, – мне никогда не было так хорошо с тобой, как сейчас. Не вини себя ни в чем, ладно? А папа… Папа у нас есть. Знаешь, я сейчас его почему-то очень хорошо себе представляю. Он добрый был с тобой? Ласковый?
Людмила улыбнулась и ответила:
– Да. Он очень ласковый.
В комнате царила темнота, Манина голова так и лежала на коленях у матери, а мать так и гладила ее нежно по волосам.
– Мама, а можно, я кое о чем тебя попрошу? – спросила Маня.
– Проси, Машенька.
– Купи мне куклу, а?
– Господи, какую куклу? – изумилась Людмила.
– Я в детстве очень хотела куклу, которая открывала и закрывала глаза. Я мечтала о том, что однажды ты мне купишь такую куклу, а я буду сама шить ей одежки и буду делать ей мебель из картона… Но ты мне тогда не подарила ее… Я не обижалась, я просто ждала и надеялась. Потом, когда я была беременной, я сначала думала, что жду дочку, и думала, что куплю ей куклу такую, какая мне нравилась. А потом родились мальчишки! А теперь я хочу… знаешь… такие куклы в нарядных платьях, с красивыми фарфоровыми головами. Купи мне такую!
Маня встала, включила свет и, щурясь с непривычки, стала вглядываться в материно лицо. Мане сейчас казалось, что ей снова пять лет и мама приехала к ней в Петухово ненадолго, и Маня просит у нее игрушку.
