– Амин, ну перестань, ложись ко мне! У меня уже двое детей, и у тебя наверняка чего только уже не было.
Амин отрицательно покачал головой:
– Нет, закон есть закон. Но я по-прежнему люблю тебя. Я могу сидеть здесь, и ты будешь чувствовать весь жар моего сердца, как и раньше.
Сердце Мани наполнилось тоской. Она захотела сама броситься к нему, обнять его, но ощущала такую тяжесть во всем теле, что не могла даже пошевелиться. И, решив не бороться с этой небывалой силой, она осталась в постели.
– Ты так же прекрасна, моя Маша, – прошептал Амин. – Хотя по-прежнему не видишь своей красоты. – Он немного помолчал. – Знаешь, чем страсть отличается от любви?
– Нет, – покачала головой Маня.
– В порыве страсти люди закрывают глаза. Они хотят внутри себя проживать эту бурю чувств. Они хотят пережить внутри себя все удовольствия мира и не делиться ни с кем. В страсти человеку не нужен другой. Потому они закрывают глаза, чтобы не видеть никого… А любящий смотрит на того, кого он любит. Он хочет смотреть на своего любимого человека, он хочет рассмотреть его, он хочет поделиться с любимым теплом. Поэтому любящий смотрит не отрываясь. Главное – не он сам, а его любимый… Страсть – это всегда страдание… Испытывать страсть – все равно что есть сахар горстями, желая наесться, притом что от этого становится только хуже. А любовь – это хлеб. Даже маленький кусочек хлеба способен насытить человека, он может помочь человеку выжить.
Маня заплакала и начала вытирать руками слезы с глаз, и когда она снова взглянула на кресло, в кресле уже сидела ее мать.
– Мама! Что ты делаешь здесь?
– Я просто хотела убедиться, что ты в порядке, только и всего, – ответила Людмила, – и еще я хотела тебе сказать, что жалею, что Амина нет с тобой рядом. Ты прости меня, доченька!
Маня снова сделала попытку встать с постели, чтобы обнять мать и сказать ей, что всё в порядке, потому что Амин секунду назад был здесь, рядом с ней, но тело ее по-прежнему было сковано небывалой тяжестью.
Самое странное заключалось в том, что, пока Маня пыталась встать, мать исчезла. Но тут неожиданная радость накрыла Маню с головой, потому что Амин сейчас лежал рядом с ней в постели. Он, подперев голову рукой, смотрел с нежностью на свою любимую и гладил ее по волосам. Сейчас он ничего не говорил: он просто хотел насладиться тем, что его любимая женщина была так близко от него, что он чувствовал тепло ее тела. И от его тепла Маня вдруг сделалась легкой, почти невесомой, поэтому она вскочила с постели, и уже через секунду они танцевали с Амином танго. Они танцевали так умело, так страстно, так нежно, как будто делали это всю жизнь. А потом они полетели. Сначала – по комнате, потом вылетели в окно и заскользили по ночному небу. И Маня видела, как где-то там, на земле, стоит ее отец. Но выглядел он не так, как в том рекламном буклете университета. Он посреди огромной пустыни – тихий, задумчивый – с любовью смотрел на свою дочку, и Маня видела, как он был рад за нее; за то, что она наконец счастлива и теперь он может за нее не беспокоиться. А потом вдруг всё вмиг изменилось: всё исчезло, и Амин исчез, и Маня, летевшая по небу уже одна, увидела со стороны небывалую картину: отец, мать, Маня, Варя и даже Киря лежали все вместе в волчьем логове. Но они были не людьми: мать и отец были взрослыми волками, а они, дети, были волчатами. Они сосали материнское молоко, а отец лежал рядом и охранял их покой… И было это так… так…
Маня вскочила от того, что рыдания спазмом застряли в ее груди. Она в голос заплакала и… проснулась. За окном брезжил поздний декабрьский рассвет; Пеппи лежала рядом с ней, а на телефоне звенел будильник, возвещающий, что пора просыпаться и лететь домой.
Когда самолет, в котором летела Маня, приземлился в Москве и по громкой связи объявили, что пассажиры могут выходить, Маня осталась сидеть на своем месте. Ее словно пригвоздило к креслу: ей совсем не хотелось домой. Это даже было не нежелание, это был ужас, который сковал ее по рукам и ногам.
Салон был уже пустым, и к ней решительно направлялась стюардесса, чтобы выяснить, почему Маня продолжает сидеть на месте. О чем мечтала Маня, так это о том, чтобы самолет снова взлетел и унес ее куда угодно. Главное, чтобы он унес ее из этого города, где в одном из его домов, по ее ощущению, зарождался самый настоящий торнадо. И только мысль о детях, о маленьких Леве и Марике, по которым она соскучилась и которые теперь придавали смысл ее существованию, заставила ее справиться с отчаянием.
– Девушка, вы в порядке? – стюардесса обеспокоенно смотрела на Маню.
– Да, да, простите, – забормотала Маня и нехотя, продолжая ощущать чугунную тяжесть непослушных ног, выбралась в проход и вышла из самолета.
В зале прилетов ее ожидал их водитель, который взял у Мани чемодан, огромную сумку с подарками для детей и погрузил все это в машину. По дороге Маня молчала, а когда водитель заезжал во двор Маниного дома, он с сочувствием посмотрел на Маню.
