Мы идем по улице, Гришу приходится нести на руках, Мишенька держит меня за руку. Геня Исааковна живет на границе с гетто. Но что с того, у себя дома она остаться не может, должна будет ютиться, а кто-то – пировать в ее доме. Как это? За что? Почему? Но много-много евреев идут по этой улице, я никогда даже не обращала внимания на них, даже не знала, что эти люди – евреи. Например, наша детская медсестра Раиса. Она такая чудесная. Дети сразу успокаиваются, если она на приеме с доктором. И Семен Миронович, преподаватель нашего техникума, и еще, и еще знакомые лица.
Свекровь готова, у них тележка, на тележке вещи и малыши Ханы и Брони. Геня кивает мне почти заговорщицки. Я понимаю ее кивок. Скоро ворота гетто, туда надо войти, к вечеру они закроются, и наступит комендантский час.
Гриша крепко прижался ко мне и что-то шепчет своему оловянному солдатику. Миша не хочет садиться на тележку, хотя ему всегда в радость такие развлечения. Идет рядом со мной, волочит свой баул с вещами прямо по земле.
– Ну-ка,– говорит моя свекровь, голос у нее неестественно радостный,– кто первый сядет на тележку нашу, Гришенька или Мишенька? Кто будет победитель? А у меня две вкусные ириски!
Миша, конечно, загорается новой игрой и быстро залезает на тележку. Гриша тянется к брату. Его сажают рядом.
Свекровь облегченно вздыхает. Она думала, что будет гораздо тяжелее оторвать их от меня. Тележка с детьми въезжает в ворота гетто. Возница погоняет лошадь, ему некогда, хочется скорее закончить этот странный путь. Дети уверены, что это такая игра, и машут мне рукой. Я тоже машу им в ответ. И улыбаюсь им. Иначе ведь нельзя.
У меня свободные руки. У меня правильная национальность. Я стою перед этими воротами. А туда все идут и идут. Знакомые и незнакомые люди, старики, опираясь на палки, беременные женщины, малыши на руках у матерей. Я стою и смотрю на них, словно впервые начинаю понимать что-то в этой жизни. Словно до этого дня не жила, а только репетировала жизнь. И вдруг жить так хочется! И голубое небо, и еще такая теплая осень стоит вокруг…
За спиной тяжелеет мой баул, напоминая о себе. В нем вещи первой необходимости, которые я собрала под утро. И письма Борьки, он мне из каждой поездки всегда пишет письма и рисует что-то красивое, у него талант художника, это точно.
О чем я думаю сейчас… О чем должна думать? Тут – жизнь, моя квартира, за углом продают мороженое. Все как всегда, будто ничего не случилось.
А там, за воротами гетто… Я не хочу думать, что будет там. Я не могу больше думать. Иду за угол дома и покупаю мороженое. Шесть порций ванильного пломбира в вафельных стаканчиках. Вытряхиваю всю мелочь. Не хватает нескольких копеек.
– Потом отдашь,– говорит знакомая продавщица и добавляет свои монетки. Я, кивая, благодарю. Хотя совсем не уверена, что отдам.
Но у меня шесть порций мороженого. Для всех малышей. За спиной баул. А дальше…
А дальше ворота гетто, за ними – мои дети…
Ира уже стояла в дверях квартиры, чемодан около лифта, когда раздался телефонный звонок. Вернулась, хотя не любила возвращаться, кто-то когда-то придумал, что это плохой признак. Но и не ответить нельзя, мало ли что…
Звонила Баська, соседка по старому дому. Сказала, что Надя умерла. Завтра похороны. Ира вздохнула, объяснила ситуацию: никак не получится приехать. Через два часа отходит поезд в Кисловодск – наконец собрались в отпуск с мужем. Дочери, слава Богу, взрослые, можно спокойно поехать вдвоем. Муж по профсоюзной линии получил на работе путевки в пансионат. В общем, редкий такой выезд в большой, а может, и не очень большой мир. Но выезд.
Расплакалась она уже в вагоне, когда муж уснул. Он взял спальный вагон, решил не скупиться. Дорога долгая, мало ли какие попутчики попадутся. Вадим – человек достаточно замкнутый, но Ира привыкла. Есть в этом и определенные преимущества. В свой личный мир не всегда пускает, но и в ее не топает башмаком сорок пятого размера.
Чай был, как всегда в поезде, вкуснейший – крепкий, сладкий, словно настоянный на травах всех лугов, которые пролетали мимо их поезда. Постель – на удивление светлая и сухая. Вот что значит сервис в спальном вагоне. Вадим почитал «Известия», пролистал «Правду», хмыкнул, узнав о новостях с полей СССР и очередной ударной комсомольской стройки. В дорогу он предусмотрительно запасся свежими газетами, но, кроме сообщений о горячих событиях в Никарагуа, острых тем не было. Сказал, что фельетоны изо дня в день все скучнее, и уснул.
Ире же не спалось. А ведь как любила в молодости этот стук колес, и легкую дремоту, которую он навевал, и мелькающие леса и подлески, и станции за окном…
