Юра налил стакан, поморщился от того, что вода теплая. Анечка с кем-то говорила по мобильнику. Ну что за привычка: прийти в гости и уделять внимание железяке?! Наконец нажала отбой и обняла Бориса.
– Деда, я замуж выхожу! – прокричала в ухо ему.
Ну да, она привыкла, что старикам надо кричать. После армии недолго работала в доме престарелых, это называется «авода меудефет» [16], и за нее платят демобилизованным солдатам бонус. А в доме престарелых почти все глухие.
И тут до Бориса дошло, что радость в доме, радость в их маленькой семье! Господи, сколько лет не было никаких торжеств, один сын, одна внучка… И все-таки дождался! А Ида – нет… Он постарался отогнать от себя грустные мысли. Ну не сейчас же, не в этот момент.
Поцеловал он Анечку, поздравил, обняв сына, спросил, где-когда… Кто счастливец этот?
– Я тебе одному из первых пришла рассказать! – важно произнесла Анюта, вытянув длинные ноги в рваных джинсах.
Он никогда не привыкнет к этой моде на рваные вещи. А футболка со швами наизнанку? То ли смеяться от такой моды, то ли плакать… А лучше всего не обращать внимания, не твое дело, сказать себе.
Главное, пришла Анечка, сидит сейчас рядом с дедом, щебечет что-то на своем невообразимом русском языке, вернее, на дремучей смеси русского и иврита. И если улыбнуться и исправить, обидится дитя, она уверена, что русский язык у нее замечательный.
Да, будет свадьба. И как же это здорово!
– Думаю, к лету закажем зал,– говорит Аня.– Раньше на конец недели хороший зал торжеств трудно заказать, все уже занято. А пока приготовления, это ведь тоже приятно. Платье я знаю, какое хочу…
– Приятно, приятно…– недовольно проворчал сын.– Занимайся сейчас всякой бюрократией, доказывай, что ты не верблюд, вернее, что у тебя правильная «пятая» графа… Понимаешь, отец, в той жизни была одна правильная, теперь другая… Он вздохнул.– Нужно свое еврейство доказать в рабануте, чтобы получить разрешение на хупу. Ну и хохмологи тут… Как по мне,– добавил Юра, потягиваясь в кресле,– пусть бы ехали себе жениться в Прагу или на Кипр, и пошли все эти церемонии к чертовой матери.
– Папа,– обиженно сказала Аня,– опять ты начинаешь?! Ты же знаешь, что Алону это
важно… И мне тоже. Хочу красивое торжество, здесь, настоящее, под хупой с цветами. Чтобы благословили нас, чтобы «брахот» звучали. И ктуба [17] была.
Юра только развел руками:
– Слышишь отец, какая у нас «цедейкес» в доме завелась?
Отдельных слов на идиш Юра нахватался в детстве, когда приезжал в гости к родителям Иды и изредка к матери Бориса. Мама прекрасно знала идиш, жаловалась только, что говорить ей на нем не с кем. Не с русским же мужем Андрюшей ей разговаривать на идиш?
Юре было все равно, где делать свадьбу дочери, Леонид Борисович понимал. Не все равно, в первую очередь, оказалось жениху.
– Деда, ты понимаешь… – Анечка устроилась удобнее, с ногами забралась на диван, жует жвачку и рассуждает: – У Алона семья, соблюдающая традиции. Все без исключения. А брат старший, тот вообще в Бней-Браке живет, ну очень религиозный. Можно сказать, что Алон самый светский у них в семье, но и ему важно, чтобы все было по правилам. И мне на самом деле это в радость.
– Я чем-то должен помочь? – озадаченно спросил Борис Леонидович.
– Не, деда, все вопросы в первую очередь надо решать по материнской линии, ты в расчет не берешься. Но не волнуйся, бабы Ривины, маминой мамы, бумажки сохранились, надо только их на иврит перевести.
– Ты можешь хоть турком быть! – рассмеялся Юра.
– А знаешь, дед,– неожиданно задумчиво сказала Аня,– давай на всякий случай мне и свои бумаги, пусть у них никаких сомнений ни с каких сторон не будет. А вдруг пригодится…
– То я вам и турком гожусь, то давай бумаги…– пробубнил Борис Леонидович.
Но все же направился в маленькую спаленку. Там, на дне шкафа, лежала старая сумка Иды, а в ней – их документы. Последний раз копался он в этой сумке перед похоронами, искал нужные документы жены и плакал, плакал…
А сейчас хороший повод, только все равно грустно… Все грустно, когда восемьдесят в паспорте.
Метрику свою Борис нашел быстро, показал детям. Пожалуйста: Ольшанский Борис Леонидович. Отец – Ольшанский Леонид Исаакович. Еврей. Мать – Ольшанская Роза Гершовна. Еврейка.
– А бабушка разве не носила фамилию Марченко? – спросил Юра.
– Да. Поменяла она,– не очень охотно ответил Борис Леонидович.– Когда вышла замуж во второй раз, муж настоял. Так и получилось, что у нас разные фамилии. Я – Ольшанский Борис Леонидович, а Галка – Галина Андреевна Марченко, хотя мать и одна.
Он не очень любил вспоминать те времена. Вспоминать, как однажды пришел в их дом чужой человек, которого мама просила называть отцом, а Борис так и не смог. Своего отца, правда, не помнил. Погиб тот в конце сорок первого, когда попал в плен, к немцам, после страшного боя. Был он уже без погон, без знаков различия, и когда немцы велели старшим офицерам и евреям сделать три шага вперед, солдатик рядом придержал его. А кто-то сзади вытолкнул… На погибель.
