Я снимаю футболку и лифчик. Поэт не возражает. Он кружит языком вокруг моего соска, и это довольно приятно, но я хочу уже потрахаться, чтобы приятно было ему, и он понял, что не зря меня спас тогда, поэтому я снова тяну за молнию на его джинсах. Но он снова меня останавливает.
- Да брось, ты же хочешь, - говорю я, прикусывая мочку его уха.
- Я не хочу ссориться с Соней, - отвечает он и хмурится, - Она и без того будет злая из-за всей этой ситуации. Лишь бы сама не пошла с Сиплым разбираться.
- А тебе-то что? – спрашиваю я, одеваясь обратно, потому что понимаю, что секса не будет, - Пусть делает, что хочет.
У Поэта на лице появляется злое выражение. Я даже немного пугаюсь.
- Она и делает, что хочет, только от этого одни проблемы! Какого черта вы потащились на этот пляж? Знаете же, что там полно дебилов ошивается.
- Захотели – и потащились. Тебя забыли спросить.
- Вот и плохо, что не спросили. Я думал, что хоть ты соображаешь, что объяснишь Соне, как себя вести, если решила уйти из дома на свой страх и риск. Надо быть осторожнее!
- Да тебе-то что? Она свободный человек, делает, что хочет!
Я не заметила, как мы перешли на крик.
- К черту эту свободу, если из-за нее у всех проблемы! Пусть или делает, как я говорю, или валит обратно к родителям!
- Так и скажи ей об этом! Пусть валит к отчиму-педофилу! Лишь бы ты не переживал!
Я иду в прихожую и обуваюсь.
- Подожди, Марка, - Поэт хватает меня за руку, - Не говори Соне, что я так сказал.
- Да пошел ты, - я выдергиваю свою руку из его хватки и застегиваю туфли.
- Стой, - он снова хватает меня, - Пожалуйста. Да, я ляпнул лишнее, но это только потому, что я волнуюсь. За вас обеих.
- Так волнуешься, что предлагаешь сидеть дома, чтобы с нами ничего не случилось? Никакой ты не Тимур. Ты, как и все мудаки, думаешь только о себе, лишь бы тебе было хорошо и спокойно!
Я выскакиваю на улицу и почти бегу к общежитию. Жуть, как хочется выпить. На душе мерзко от открывшейся страшной правды. Не бывает Тимуров. Даже Тимур – не Тимур. Он же был против девчонок в команде. Они все считают нас чем-то вроде мебели. Вроде, есть любимый диванчик, который ты чистишь и застилаешь, и не разрешаешь другим на него пиво проливать. А есть скамейка на улице, вся захарканная, грязная и переломанная. Конечно, если вдруг твой любимый диванчик решит, что хочет прогуляться, ты взбесишься – с чего вообще такие мысли? Его ж там испортят, как ту скамейку, и придется чинить, поэтому нечего диванчикам вообще какие-то мысли иметь в своем поролоне и пружинах. А у тех, кто скамейки ломает, дома тоже вполне могут быть свои милые, любимые диванчики. Со злости, кстати, можно и свой диванчик пнуть, если взбесит. Потому что нечего бесить. Только я, блядь, не диванчик! И не скамейка! Нельзя меня ни ломать, ни запирать! Почему я не понимала этого раньше? Почему эти мрази этого не понимают? Ни один из них, даже те, что притворяются хорошими?
Казачок курит на крыльце и кивает, когда я подхожу. А меня раздирает ярость.
- Что случилось? – спрашивает он.
- Вы все – сорняки, - говорю я, - Вы уничтожаете все прекрасное, вы покрываете друг друга и считаете, что мы должны принадлежать вам, что сами по себе мы – никто и ничто.
- Маринка, что случилось? – он осторожно берет меня за плечи и смотрит в глаза.
Я его сто лет знаю и очень люблю. И всегда его защищаю и оправдываю. Но сейчас я вспоминаю все те разы, когда в соседней комнате несколько парней трахали одну девчонку просто потому что она была сильно пьяна, а Казачок сидел и спокойно пил. И он еще считался вполне себе хорошим и порядочным, потому что он же в этом не участвовал. И еще я вспоминаю, как мы с ним и другими пацанами шли по улице, а навстречу шла девчонка, и пацаны засвистели и загоготали, и облапали ее. Казачок тоже шлепнул ее по заду и заржал. Девчонка очень испугалась, заплакала и убежала. И это Казачок всегда говорит, чтобы я не ходила одна на пляж, чтобы не шлялась одна ночами, чтобы одна не ходила на пьянки. А сам-то спокойно ходит один, где хочет, как будто он свободный человек, а я – его вещь, которую он может потащить с собой, а может оставить дома.
Все это я кричу ему в лицо, сбивчиво и невнятно. Кричу про пляж, про Соню, про Сиплого, про ту девушку, которую он шлепнул на улице, про мою свободу, про скамейки и диваны. Он пытается обнять меня, но я вырываюсь и ухожу в свою комнату.
Натаха сразу, с порога, протягивает мне железную кружку, и я выпиваю все, что там есть, в два глотка. Самогонка. Значит, Натаха к бабке в деревню ездила на выходных.
- Ты чего на Казачка разоралась? – спрашивает Натаха, - Даже здесь слышно было.
- Да достал он меня, - отвечаю я.
- Ты, смотрю, как с домашними подружилась, стала выступать за мир во всем мире, - хихикает Людка, - Кого он там под лавкой за жопу облапал так, что бедная целочка аж расплакалась? Радовалась бы, что на нее хороший парень внимание обратил. Если что, меня пусть лапает, я не возражаю.
- Кому Сиплый-то опять по роже съездил? – смеется Натаха.
- И, главное, почему Казачок в этом виноват? – подхватывает Людка.
