Многие жесты и позы, присвоенные Марии Каллас и Франко Корелли, были позаимствованы с полотен Кановы, Энгра и Давида в соответствии с неоклассицистским стилем оперы. Помимо этого Висконти отрабатывал с певицей характерные позы феческих и французских актрис, стремясь превратить ее в классическую актрису с красноречивой жестикуляцией, подобную ликим трагическим актрисам. Как все гениальные актеры, ария Каллас без труда переняла манеру своих великих предшственниц, зато от Эбе Стиньяни Висконти так и не удалось иться ничего иного, кроме пары стандартных жестов".
На премьере в ложах сидели Артуро Тосканини и Виктор де Сабата. В конце второго акта Каллас вышла на поклон и, осыпанная дождем красных гвоздик, с изящным реверансом подала одну из них престарелому Тосканини: то был жест почтения и преклонения, исполненный в то же время чувства собственного достоинства, и публика отреагировала на него новым взрывом аплодисментов.
Следующей по очереди "оперой с Каллас" должен был быть "Трубадур" Верди, однако за пять дней до премьеры, намечавшейся на 8 января 1955 года, тенор Марио дель Монако уговорил директора театра Антонио Гирингелли заменить "Трубадура" на "Андре Шенье" Умберто Джордано, оперу, в которой он три недели назад выступал в "Метрополитен Опера" и имел большой успех. Партия Шенье пришлась ему по сердцу и особенно по голосу, диапазон которого заканчивался на си, в то время как партия Маддалены, которую певица вынуждена была разучить за пять дней, в музыкальном отношении не представляла из себя ничего особенного и не очень подходила для голоса Каллас. Одним словом, новаторская опера Джордано написана для тенора, а не для сопрано: тем более досадной была выдумка, что замена вызвана капризом примадонны. Ко всему прочему, голос певицы слегка потерял в звучности и в энергии атаки, что, возможно, явилось следствием изнурительной диеты. Верхнее си бемоль звучало не вполне уверенно, так что после большой арии из третьего акта, "La mamma morta", в театре разразился целый скандал: поклонники Тебальди и клака, платить которой Каллас неизменно отказывалась, устроили адский шум; слабым утешением послужило лишь поздравление с удачной ролью, полученное Каллас от вдовы композитора после спектакля.
Если послушать запись этой постановки, становится ясно, что буря в зале, начавшаяся после арии "La mamma morta", вызвана единственно враждебностью противников Каллас. Начало арии Мария Каллас окрашивает в ей одной присущие оттенки, да и ради одной только драматически выделенной последней фразы, "l'amor", стоит слушать всю запись.
Висконти объяснил, что бурный вечер явился следствием ссоры между двумя группировками поклонников. Гирингелли попытался предотвратить беспорядки в дальнейшем и с эти пор разводил во времени постановки с участием этих певиц, что, однако, помогло мало. Еще меньше помогло делу заявление Марии Каллас, не то реальное, не то вымышленное, но сяком случае опубликованное в прессе: "Если моя дорогая подруга Рената Тебальди споет в один вечер Норму или Лючию, а в следующий Виолетту, Джоконду или Медею, - тогда и только тогда мы станем соперницами, а до тех пор сравнивать нас - все павно что сравнивать шампанское с коньяком. Нет — с кока-колой". Вскоре после этого Рената Тебальди отвергла "Ла Скала" и с тех пор пела в "Метрополитен Опера", так что, приехав в Нью-Йорк, Мария Каллас обнаружила, что тамошняя публика, как выразился Фитцджеральд, предпочитает кока-колу.
Казалось бы, пустяковая неприятность, однако с нее началась целая вереница больших и маленьких неудач. Одна из них последовала сразу же за представлениями "Андре Шенье" в Риме. Спустя шесть недель после того, как там открылся сезон спектаклем с Ренатой Тебальди, туда привезли на гастроли "Медею" театра "Ла Скала"; первый спектакль игрался 22 января 1955 года, и почитатели Тебальди сильно подпортили настроение Каллас. К тому же она настроила против себя коллег и прежде всего болгарского баса Бориса Христова, настаивая на длинных и добросовестных репетициях. После представления толстяк загородил дорогу певице, которую вызывал зал, и не дал ей выйти на сцену в одиночестве. Подобные эпизоды, по сути сущие пустяки, попадали в газетные передовицы чуть ли не чаше, чем описания ее отшлифованного до малейших деталей "пламенного, яркого, демонического, изумительного сценического образа" (Джорджо Виголо). За этой фразой в рецензии следует: "Неудивительно, что ей так удаются роли чародеек (Кундри, Армида, Медея). Есть что-то завораживающе-магическое в ее голосе, своего рода вокальная алхимия".
