Маркетолог от Бога полностью

– То есть, – подначиваю я, – если подставлять вместо «Бог» «Любовь», то ничего не изменится по смыслу?

Он пожал плечами:

– Ну да.

Я достала телефон и нашла в СМС цитату:

– Возлюбленные! Будем любить друг друга, потому что любовь от Любви и всякий любящий рожден от Любви и знает Любовь. Кто не любит, тот не познал Любовь, потому что Любовь есть любовь.

Развожу руками.

– Ну хватит кочевряжиться, – говорит Рома, – ты же меня поняла.

В чем-то, конечно, он прав, этот Рома. Для работы надо научиться говорить как православные, думать как православные. Ладно, спокойно. Все можно освоить, мозг пластичен. Можно и зайца научить курить. Его мозг тоже пластичен.

– А что там насчет секрета? – напоследок спрашиваю я.

– Ты для этого за мной ходишь?

– Неправда. Я за тобой не хожу. Ты просто обедаешь в то же время, что и я.

После возвращения в кабинет хотела распечатать счета на рекламу, а бумаги в принтере не оказалось. Это навело меня на мысль – заглянуть под этим предлогом в цех гальваники. Идея странная, все-таки он в соседнем здании. Но решила рискнуть.

Полутемное и потертое производственное помещение. Синие ванны, где на безликих медных окладах нарастает серебро. В прямом смысле безликие – внутри их пустота.

– В шкафу, – с ходу сказала Полина Гальваника, – на нижней полке.

«…там, где смеются волки», – в мыслях продолжила я.

Называть героев так, как записал бы в телефонную книгу, – это моя авторская находка. Итак, Полина Гальваника. Симпатичная молодая девушка с веснушками на лице, в джинсовой юбке по колено. Она руководит химическими процессами в ваннах. Тут же в углу, как раз возле шкафа, за компьютером сидит парень. Вид у него немного жалкий: широкая темная рубашка не по размеру, мешковатые штаны, длинные волосы и отросшая борода. Среди всей этой повышенной лохматости опрятно смотрятся только брови – две темные дуги.

Я тихо обратилась к нему:

– Это ты сбежал из монастыря?

Он молча кивнул.

– Я Надя.

– Дионисий.

Я набрала большую стопку бумаги. Спрашиваю, а пакет есть? Да, говорит, в нижнем ящике. Открываю ящик, а там действительно стопка пакетов. Бутылкой вина придавлена.

– Ничего себе у вас тут пресс-папье.

– Да, это до лучших времен лежит.

– Они еще не настали?

Мы втроем переглянулись.

Парень нашел бумажные стаканчики, Полина – кусочек горькой шоколадки.

– Надо избавляться, – в шутку обосновала Полина, – потом будет Великий пост, не до вина.

– А в пост вино нельзя? – говорю.

– Можно. Немного. – Она улыбнулась и посмотрела на Дионисия. – Ну, немного это сколько? Ящик. На троих.

Я улыбнулась в ответ и забросила удочку в следующий пруд:

– Никогда не понимала пост: почему в один день можно что-то есть или пить, а в другой нельзя.

– Ну, пост – это исцеление души, – протянул Дионисий.

– А можно попроще?

– Это время трезвения, выявления страстей, стяжания добродетелей. Еще проще? А ты совсем нет? Да? – спросила Полина, я тряхнула головой. – Тогда расскажу со стороны биологии. Нейрогенез. Слышала про нейрогенез?

Да, так действительно проще. Я знала, что Полина совмещает работу с магистратурой по биохимии в МГУ. Но не думала, что у нас найдется такой повод об этом поговорить. И на ее счастье, что такое нейрогенез, я тоже знала. Мне попадались парни, которые клеили меня познаниями из монологов TED.

– Так вот, когда в пище человека понижается количество животных жиров, у него быстрее образуются новые нейроны. Ученые обнаружили это относительно недавно. А монахи так жили сотни лет.

– То есть ты типа отращиваешь себе новый мозг?

– Вроде того. Это неплохая профилактика депрессий, кроме всего прочего. – Она на секунду задумалась. – Мы изменяемы, это и хорошо, и плохо. Смотря как использовать. Поэтому, говорят, не так важен пост, как то, что ты во время него делаешь, – закончила Полина.

– И это все?

– Для тебя все.

Я вытряхнула из бокала в рот последние капли вина. Предложила сходить еще за двумя. Полина ответила «нет», Дионисий, который вообще от своего бокала даже не отпил, задумчиво посмотрел на меня и промолчал.

Но в этот же день я подловила его на кассе в магазине неподалеку от проходной. Подсмотрела, что он положил, и взяла то же самое – пломбир в вафельном стаканчике.

– Ты не постишься? – спросила я.

– Нет, – тихо ответил он, – я грешу.

Мы разговорились о пустяках. Я пошутила над его одесским акцентом. Оказалось, что монастырь, в котором он жил, был на юге Украины. Оттуда и акцент. Мы вышли из магазина и прошлись по весенним дворам хрущевок. Ели мороженое. Это могло быть весело, но он был потерянным, хмурым.

– И как тебе то, что в церкви происходит?

Никогда, за всю истории моей работы здесь, я не попадала с этим вопросом так точно.

– Как мне? – Он ехидно усмехнулся. – Никак. Вот ты думаешь что? Придешь в храм и там будет хорошо? Было бы хорошо, если бы там людей не было. Я, когда еще жил в Краснодаре, ходил там в храм. Два года ходил, с восемнадцати лет. Когда у меня начались мысли… В общем…

Мы подошли к скверу, он постоял немного молча и сел на одну из скамеек. Я продолжила стоять и облизывать мороженое. Он-то свое за минуту проглотил.