Маркетолог от Бога полностью

– А они помочь ничем не могут, они только повторяют цитаты и говорят, как в анекдоте, «молись и кайся». Знаешь этот анекдот? Нет? Значит, слушай: «Ребенок довел бабушку до инфаркта, весь день ходил за ней и говорил: „Молись и кайся“». Как выяснилось, он просто хотел посмотреть мультик «Малыш и Карлсон».

Он начал смеяться, повторяя: «Молись и кайся», я улыбнулась.

– И вот они тебе каждый раз это говорят. Ты приходишь на исповедь и каждый раз одно и то же. Тридцатый раз приходишь, «молись и кайся». А проблема не уходит.

– Ну а что они еще могут сделать? – Я решила его подзадорить. – Думают, наверное, что их дело малое, остальное за тобой.

– Ой, не знаю, – отвлеченно тянет Дионисий. – Эти батюшки, они и не хотят никак помогать. Но зато властью своей они пользоваться любят. Вот была у нас в приходе такая Галенька. Она работала в храме, полы мыла за какие-то копейки. У нее двое лежачих больных, она за ними ухаживает. Говорит: «Батюшка, посоветуйте, – он начал пародировать тоненький голос Галеньки, – может, мне пойти куда-нибудь устроиться, чтоб с деньгами было получше». И знаешь, что он ей говорит? «Нет, Галенька, тебе Бог уготовил спасение, ты не должна его воле противиться, поэтому мой полы, вот тебе твоя зарплата за месяц две тысячи рублей». Потому что понимает, что никто больше за такие деньги работать не согласится. Две тысячи рублей, ты подумай! А она и рада.

Он скрестил руки на груди.

– А ты бы видела, как они получают свои копейки! Они чуть не со слезами на глазах: «Да что вы, я недостойна такого». Нельзя так пользоваться своим авторитетом. Воля должна быть у людей! Лучше бы Церковь к людям нормально относилась, этим бы и притянула к себе, а то они только веру послабляют. Люди и так слабые.

Он встал, сцепил руки за спиной и стал расхаживать возле скамейки.

– Учить нужно человека. Человек должен сам захотеть исповедаться, это же не обязаловка. Это традиция. Первые христиане исповедовались друг другу, потому что начинали новую жизнь, а в прошлом раскаивались. А они не могут даже научить вере Христовой.

Он повздыхал, сел на скамейку и продолжил:

– Чувствуют свою слабость и поэтому другим послабления дают. Вот и все, что они могут сделать, – послабить.

– Но это же нечестно, – подбиваю я. – Это же духовный демпинг!

Мы начинаем смеяться.

– А ты разбираешься. Да что только не делают, чтобы к конкурентам не ушли – к йогам, к экстрасенсам. А все равно уходят. Так что ты поняла меня. Если в церковь приходить, то вообще на людей не надо смотреть, а приходить только к Богу.

Он со злостью выдохнул и добавил:

– Мне на работе порой просто не хочется собирать и отправлять заказы в епархию. Да еще и по таким ценам – просто задарма. Я бы лучше какому-нибудь предпринимателю продал. Оборзели эти епархии.

С минуту он помолчал.

– Понятно, – протянула я. – А как в монастыре, расскажи. Кем работал, чем питались? Свое хозяйство было?

– На подаяния добрых людей, – усмехается Дионисий. – Это почти правда. Помню, кто-то раз три мешка картошки пожертвовал, погреб открывали. В другой раз мешок сахара нам принесли. А так, вообще, хорошо жили. Богатый человек не тот, у которого всего много, а тот, кому хватает. Нам всегда хватало, не нуждались. Не было такого, чтобы мы сидели и не знали, а что же нам делать, чем питаться будем. Жертвуют всякие люди. Бандюки в основном грехи замаливают. Были раз в Москве в офисе: три стеклянные двери, как в банке, секретарша – во-от такой вырез, колготки в сантиметровую сетку, короче, понятно. Я самого этого благодетеля не видел, у него только игумен был, мы с братом-водителем остались в приемной.

Он вдруг вздыхает и замолкает.

– А вообще, – продолжает он, – сложно было. Я ведь был самый младший в братии. Первые полгода мыл туалет и все про всех знал. Вот это была пытка. Знал, кто свинья, кто руки не моет. Ну как так можно – ходить в туалет и не мыть руки, и это монахи! Мне так и хотелось просто подойти к каждому и при всех сказать, застыдить. Отец Филарет, ты ж монах! А потом этими грязными руками еду готовит. Надеюсь, хоть перед службой он их мыл, святые вещи такими руками не трогал.

Он посмотрел сквозь меня, грустно улыбаясь. Немного помолчал.