Маркетолог от Бога полностью

– Да у них все на правилах, алло! Приходишь в храм, думаешь: «Я правильно стою?» Сюда нельзя заходить, туда тоже. Шаг вправо, шаг влево – попытка танца – два года колонии. Стоишь думаешь: «Что делать?» В итоге смотришь на людей вокруг, повторяешь за ними. Какая-то бабка чихнула, крестишься с испугу. Все косятся.

Я промолчала и после паузы, уже медленнее, начала:

– Я вижу. Не ради «правильности» они так живут. Тут что-то другое.

– Уверена, ты ошибаешься.

– Ты просто не понимаешь. Нет, правда, ты думаешь, я тебе завтраки делаю потому, что это правильно? А шнурки завязывала, когда ты плечи простудила, потому что это правильно? Нет! Потому что я тебя люблю!

Возникла пауза. Вошел Глеб:

– Я не помешал?

Ставлю косарь, что он подслушивал под дверью. «Уйди, сейчас не до тебя», – хочу сказать я, но…

– Нет, все нормально.

– Ты правда думаешь, что мне нужно удалить этот пост? – наконец отмирает Соня.

– Просто не нужно их ненавидеть не зная. Я думаю, в чем-то они могут быть правы: не все, не во всем, но я так думаю. Это не значит, что дальше я буду говорить на церковнославянском.

Глеб понял, что сексом не пахнет, и ушел.

– Ладно, – сказала Соня, – думай как хочешь. Я все равно не удалю этот пост. Мы им со всеми атеистическими группами обменялись.

Ночь. Я разглядываю тени на потолке. Вспоминаю, как мы с Соней первый раз ночевали в нашей квартире. Лежали и смотрели в окно на ночные небоскребы. Мы только переехали из Питера, и у нас еще нет штор. Она рассказывает, как в детстве плавала в Черном море. В бухту заходил круизный корабль. Она нырнула и увидела его под ватерлинией. Корабль дал гудок, под водой он звучит иначе. Небоскребы напомнили ей тот корабль. Нечто огромное, темное, несоразмерное человеку.

Поворачиваюсь на бок. Вспоминаю, откуда я помню эту девушку – Риту. Ребята разъехались, с нами осталась только она. Рита уснула на диване, и мы с Соней не стали ее будить. Просто легли рядом.

Да, точно, я видела Риту на той вечеринке. Мы тогда еще жили в Питере. В тот вечер я решила переехать с Соней в Москву. Это было новоселье ее друзей. Несколько парней и девушек, из творческих. Кухня. Темнота за окном. Мы с Соней давно не виделись и проболтали весь вечер вдвоем. Так ни на кого и не обратили внимания. Ближе к утру все разошлись по комнатам. Мы оказались в комнате с рыжеволосой девушкой, актрисой. Поболтали еще немного, уже втроем. Девушка вышла на пару минут.

– Рита беременна.

Я не сразу поняла, что речь о той Рите, с которой мы говорили.

– От парня, он драматург, пишет пьесы. Не из России и редко бывает здесь.

– А что же они… это…

– Да говорит, не до того было.

Я дотянулась до своего вина:

– И что она думает делать?

– Нашла каких-то людей в Европе, уже договорилась. Родит и продаст им.

– А отец ребенка?

– Да ему… – Она помотала головой.

Я сделала глоток вина. Сладко. Помолчали немного. Рита вернулась. Собрались ложиться.

Я проснулась в 5:30 утра. Опять эти алкоголические зорьки. Скрипнула диваном, рядом ни шороха, ритм дыхания прежний – хорошо. Посмотрела на Риту, посчитала в уме, сколько месяцев прошло, – видимо, все решилось проще. Подошла к окну, долго смотрела на снег и спящие строительные краны. Нашарила бутылку в подоле занавески и плеснула в рот полглотка. Поставила обратно. Обычно в эти моменты ко мне приходят гениальные идеи, а сейчас пришли странные, и не мысли, а образы. Интересное существо – человек. Вырастает из ростка огромное дерево, в свое время цветет, в свое время – дает плоды. И с огромного дерева человек срывает только сладкий плод. И ради этого плода живет. А все остальное лишнее.

Если Бог – это любовь, то почему любить бывает так больно? Если мы созданы для любви, то почему от нее так много страданий?

– Дамы, а пойдемте в кальянную? – предложил Федя вчера вечером. Юля и Сабина согласились.

Вообще, я пощусь. Мне нельзя кальян. А впрочем, мне и сигарет нельзя было, но я же выкуриваю в день полпачки. Так что давайте сюда кальян. И мы оказываемся в довольно неплохой полуподпольной мытищинской кальянной.

– А поехали ко мне, устроим глинтвейн-пати, – предлагает Сабина, когда от кальяна остаются угли.

Я отказываюсь и шантажирую Федю спором. И на девочек наезжаю, мол, развращают нас.

– Разве ты не знаешь? – говорит Юля. – Чтобы болезнь прошла, она должна дойти до высшей точки. А грех – это болезнь.

– Это будет разврат во спасение, – подбрасывает аргумент Сабина и добавляет: – У меня есть караоке.

Я люблю разврат во спасение, поэтому мы едем. Как говорит один мой друг-диалектолог, «сгорел сарай – гори и хата».

И вот мы едем на автобусе куда-то очень далеко, в единственный дом на отшибе в лесу, возле санатория со знакомым названием ИТАР-ТАСС. И я говорю: «Вот есть люди, которые считают любовь самым важным в мире. Но почему же я сама и многие мои знакомые не видят в любви ничего хорошего? А видят в ней каторгу и предпочитают карусель флирта или вечную весну в одиночной камере?»

– Не грузи, – отмахивается Юля.