Мы перебрасывались парой слов по-английски, и я принималась за работу. Больше всего возни было с черновыми набросками, которые она оставляла на столике рядом с кроватью; я забирала их и шла в гостиную, где работала уже с пишущей машинкой и ксероксом. Политика не принадлежала к числу ее любимых тем. Хотя во время и после войны она заняла четкую антинацистскую позицию, что стоило ей суровых критических выступлений после ее отказа вернуться в Германию. Немцы хотели, чтобы она им там спела. Но одно короткое путешествие в Германию она совершила в 1945 году, чтобы похоронить мать. В один прекрасный день ей позвонил мэр Парижа, Жак Ширак. Она была счастлива. Их общение продолжалась долго. Она поддерживала это знакомство, на тот случай, если оно окажется полезным для ее дочери! Они часто беседовали, она и он, но не обязательно о политике. До конца жизни у нее не было иной связи с внешним миром, кроме телефона, и, естественно, она пользовалась им, когда меня рядом не было. Зато я видела астрономические счета… Чаще всего она говорила по-английски. Однажды отступила от этого правила, перейдя на родной немецкий; она вела переговоры с Музеем Берлина по поводу проекта, который, как предполагалось, должен был оказаться прибыльным. Она попросила меня позвонить директору музея, и я, позвонив, заговорила по-немецки: тогда-то она и поняла, что я хорошо владею этим языком. Один корреспондент хотел взять у нее интервью. Как всегда, она отговорилась, найдя вежливый предлог для отказа. После долгих просьб было решено, что разговор с ним она запишет на пленку. Она попросила его прислать вопросы, и после этого были намечены ответы. Так ей было вполне комфортно работать со звукозаписывающим устройством. Она написала ответы своим крупным почерком, и я держала перед ее глазами этот лист бумаги, пока она читала с него прямо в телефонную трубку. Получилось что-то вроде суфлера на телевидении. Любила ли она файфоклоки — то есть чаепития в пять вечера? Признаюсь, что не знаю этого, потому что я приходила к шести. Но хорошо знаю другое — когда меня с ней не было, она целые дни допоздна проводила за бесконечными телефонными разговорами.
Физическое состояние Марлен ухудшалось год от года, как и ее материальное положение. Особенно крупные суммы она задолжала за квартиру, ведь она не платила ни за аренду, ни за коммунальные расходы… Владельцы, очень богатые бельгийцы, много раз присылали ей судебных исполнителей. Этим делом занимался Луи Бозон; он упирал на преклонный возраст Марлен, таким образом избежав выселения. Ничего больше он для нее хорошего не сделал, но и это уже было немало. Марлен выглядела все неприглядней; чтение ее утомляло — ее, такую страстную любительницу книг! Ей нужны были другие очки, больше подходившие к нынешнему состоянию глаз. Но и речи не могло быть о консультации у офтальмолога или даже у простого оптиметриста; все то же навязчивое нежелание показываться людям в облике старой дамы, к тому же беззубой, ибо у нее начали выпадать зубы, прежде ослепительные. Я долго предлагала ей привести своего дантиста. Нет! Она предпочитала страдать, чем дать увидеть мужчине — да и женщине тоже, — как жизнь источила ее чувственную красоту. Эта поза кончилась тем, что здоровье пришло в полную негодность. И при этом бытие вокруг нее продолжало идти своим чередом, даже если никому не позволено было ее увидеть — и, уж во всяком случае, не тому, кто наверняка растрезвонит, что вместо роскошного создания увидел старуху, падавшую все ниже в пропасть одряхления. Среди всех ее многочисленных фанатов был один калифорниец, он звонил ей. Точнее, она ему звонила; он давал ей советы, как ей нужно заботиться о своем здоровье. Звонила каждый день еще одна немка, догадавшаяся, что у великой Дитрих материальные затруднения. Она много раз посылала ей небольшие суммы денег. И наоборот — были среди ее собеседников и такие, каких она никогда и в глаза-то не видала, а они тайно записывали все разговоры, чтобы после ее смерти извлечь из этого прибыль. И — увы! Так они и поступили. Мы узнали об этом только после ее кончины.