Помимо фон Штернберга, я работала и с Фрэнком Борзеджем. Он был самым даровитым и внимательным из режиссеров. Его распоряжения были одновременно и строгими, и ясными, и простыми для исполнения. „Желание“ — фильм в его постановке, в котором я снималась, — стало одним из самых значительных успехов десятилетия. /…/ Я ждала указаний, прежде чем осмеливалась открыть рот. Как можно было возражать Билли Уайлдеру или Эрнсту Любичу? Перерывы я охотно использовала, чтобы продвинуться в своем интересе к фотосъемке. Каждый день я старалась узнать что-то новое о работе оператора. /…/ Все фильмы фон Штернберга были исключительно его творениями. Быть может, он когда и брал в расчет мои замечания и мою манеру, но в основном именно он определял, как должен себя вести и что испытывать мой персонаж. /В промежутке между фильмами/ я вела нормальную жизнь: домохозяйка, мать, я присматривала за прислугой, помогала тем, кто в этом нуждался, подписывала корреспонденцию, которой занимались две мои секретарши. Я жила не в большом городе, а в Голливуде. В отличие от больших городов, там не было ни серьезных концертов, ни премьер. Мы были далеки даже от Лос-Анджелеса. /…/ Вечерами я читала французские и немецкие книги. В ту пору моя совесть была чиста. (Я общалась с людьми из интеллигенции…) /…/ Иногда таких людей привлекала в нашу деревню возможность хорошо подзаработать. Не слишком часто! /Эрих Мария/ Ремарк был не просто кометой, которая пронеслась и улетела. Он остался на долгие месяцы, и его потребность во мне все больше места занимала и в моей жизни тоже. Мой природный оптимизм подпитывал его трагический дух. Он боялся, что писанина, как он говорил, опустошит его. В этом крылась причина его непроходящей тоски. Хрупкая душа в хрупком теле. Я никогда не встречалась с Гретой Гарбо. /…/ Я стала американкой, только прожив там пять лет. Это было в соответствии с законами. Я запросила гражданство после первых выступлений Гитлера и после того, как он обнародовал свои планы. /…/ Да, /Геббельс/ ходатайствовал о моем возвращении. Я ничего не ответила. Возвращаться в Германию или нет — тут для меня ни секунды колебаний не было. В Америке мы были хорошо информированы. /…/Я никогда не отличалась амбициями. Мой долг — вот в чем состояла моя амбиция. /…/ Я помогала жертвам нацизма скрыться и обрести убежище в Америке. После этого как плохо бы я поступила, вернись я туда. Это означало бы выглядеть эгоистичной и суетной… Только антинацистские убеждения, и притом горячо и навсегда антинацистские. (После Пёрл-Харбора…) Нам, актерам, случалось выступать и перед военными, на чужой земле. Так поддерживать их боевой дух — это для меня всегда было долгом сродни религиозному. /…/ Когда представился случай, я начала развлекать американских солдат. И не я одна. /…/ Я до конца войны оставалась в Европе. Видела такую нищету, какую даже и описать невозможно. Одно наше присутствие вселяло надежду, что пули не просвистят. Иногда мы танцевали с солдатами, если с нами приходил аккордеонист. Их переполняло чувство почтения и восхищения, а все оттого, что им довелось повстречаться со знаменитой кинозвездой. Нашу группу не отправили ни в Англию, ни в Нормандию. Но мы принимали участие в битве при Бастони. Да, все мы в те дни „труса праздновали“. Все! Моей задачей было развлечь солдат на чужой земле и дать им немного повеселиться, чтобы они хоть на несколько мгновений забыли свою трагическую миссию».
Об Орсоне Уэллсе: «Мы все сознавали, что в нем есть что-то гениальное. Он выбрал меня в подруги. За многие годы он сделал мою жизнь богаче. В конце концов он дал мне роль в „Печати зла“. Его слава еще выросла после того, как он умер. Сейчас никто уже не сомневается, что он гений. Нам остается молчать и плакать. Аплодисменты текут для вас „молоком и медом“, а на съемочной площадке их не слышно. И еще: легче работать по вечерам, чем на рассвете. Я всегда ненавидела свою легенду. (Я выбрала Париж.) Моя любовь к Франции начинается с юных лет. В Нью-Йорке и Лондоне я жила, только если того требовали условия моей работы. Стоило мне оказаться свободной, я возвращалась во Францию. Сперва снимала номер в отеле, но с тех пор, как начала колесить по свету, сняла в Париже квартиру, чтобы хранить личные вещи и жить там между поездками».
«Я была очень тесно связана с Эдит Пиаф. Я обожала ее. Восхищалась ею как профессионалкой. Мне нечего сказать о Франсуа Трюффо, Алене Делоне, Жераре Депардье, о Катрин Денев…
Мир — это извержение насилия. И вполне естественно, что фильмы отражают атмосферу своего времени. Франция — более поэтичная страна, чем другие. Я процитирую Эрнеста Хэмингуэя: „В этой жизни Дитрих сама устанавливает для себя правила благопристойности и поведения в обществе, и они не менее строги, чем исконные десять заповедей“. Я отринула Гете, когда меня потряс гений Рильке. Я все время перечитываю Рильке. Он творил слова. Поэзию я люблю больше, чем прозу. Гейне я уже давно позабыла. А вот Шекспиром мы объелись — ну прямо до смерти.