Прочитав эти страницы, можно понять, какой высокий профессионализм всегда отличал Марлен Дитрих. Это теперь вынуждены признать даже «антидитрихианцы». Быть может, эта ее черта, столь способствовавшая сотворению ее легенды, нигде не проявилась более, чем на съемках документального фильма режиссера Максимилиана Шелла, вышедшего в 1984 году под названием «Марлен». Скорей всего, как раз ее дочери Марии удалось убедить Марлен, что, коль скоро самым лучшим специалистом по собственной жизни не может быть никто другой, кроме нее самой, то ей и стоит взять дело в свои руки — так Марлен, по крайней мере, избежит опасности, что какой-нибудь чужак примется плести про нее небылицы. Она согласилась при условии, что будет только комментировать происходящее, ни разу сама не появляясь в кадре. Ей был восемьдесят один год. Как же плохо все началось! Она возненавидела Шелла, начав говорить о нем и его знаменитой сестре Марии Шелл всевозможные гадости. Поскольку ей объяснили, что решающая роль в прокате фильма сейчас у американского рынка, она согласилась записываться также и на английском, от чего поначалу отказывалась. К несчастью, английский она нередко смешивала с немецким… Несмотря на все проблемы, а они часто возникали, когда Марлен надо было выполнять режиссерские указания Шелла; несмотря на возраст звезды, несмотря на виски, которое всегда было у нее под рукой, несмотря на то, что она несколько раз подавала в суд, фильм в конце концов получил премию, потом был шумно расхвален, и тут Дитрих снова стала для режиссера лучшим другом. Они, сами того не понимая, хорошо сработались; результатом оказалось необычайное заснятое на пленку свидетельство о жизни кинозвезды, которая не появляется на экране, зато ее голос вызывает самое волнующее чувство. Ее комментарии о развалинах Берлина, когда камера парит над кварталом этого города, Курфюрстендамм, являются образцом удачного кинематографического решения. Да и голос Марлен, царапающий, хриплый, взволнованный, забыть невозможно. Даже ее дочери, вечно пристававшей к ней с упреками, пришлось признать, что ее мать была женщиной необыкновенной: «Невзирая на весь алкоголь и наркотические средства, какие она поглощала, моя мать в минуты просветления сохраняла тот язвительный дух, который очаровывал, заинтриговывал весь мир… Сгорбившись, вооружившись гигантской лупой, она проглатывала газеты и периодические издания из четырех стран, вырезая из них статьи, казавшиеся ей достойными интереса; на скорую руку записывала на полях острые замечания, потом посылала их мне — не для того, чтобы я высказала мое мнение, а чтобы пополнить мое образование и подтвердить „превосходство“ своего ума…» Отношение тут негативное, ожесточенное.
Но апогея злобы Мария Рива, думается, достигла в нижеследующих выдержках из ее книги — верхе двуличия, ведь за нескрываемыми ненавистью и пропастью между матерью и дочерью автор силится вкрапить и проявления дочерней нежности!
«И снова, в который раз, я пришла к ней. Я попыталась сменить запачканные простыни, помыть ее, но она все орет и выкрикивает ругательства, ее ярость груба и безгранична. Я остаюсь здесь, не зная, что мне делать, и вдруг я понимаю! Я понимаю, в какую игру мы играем. Вот чего она хочет. Она хочет, чтобы ее нашли в ее мерзости, в ее вони, для нее это последнее распятие — страдание матери, одинокой и оставленной лицом к лицу со смертью, забытой дочерью, которую она слишком любила… И тут душу мою переполняет жалость к этому существу, которое, познав славу, валялось теперь в собственных отбросах, чтобы с помощью такого вот покаяния приобщиться к лику святых… Ноги у нее совсем атрофировались. Волосы обкорнаны коротко и абы как, маникюрными ножницами, они крашеные, йодированный розовый цвет перемежается с грязными белыми прядями. Мочки ушей обвисли. Зубы, которыми она так гордилась, почернели и потрескались. На левом глазу катаракта. Кожа, некогда прозрачная, стала как пергамент. От нее несет мочой, спиртным и человеческим падением. Я стою и смотрю на это жалкое существо, которое хочет сказать, что оно — моя мать, и страдаю за нас обеих».
Когда, в какой день произошла такая сцена, о которой я совсем ничего не помню?
Когда мой восьмидесятилетний муж Ален однажды упрекнул Марлен в том, что самые пикантные воспоминания своей жизни она хранит про себя, она ответила так: «У Марии было целых шесть десятков лет, чтобы накопить кучу всяких подробностей обо мне. И она еще успеет выложить миру все, что сочтет интересным. Я не хочу составлять ей конкуренцию. Она еще расскажет о всех моих мерзостях после моей смерти. Это ведь стоит целого состояния, так какого черта вы хотите, чтобы я ее лишила этого?»